Элен проснулась от приглушённых рыданий, доносившихся из соседней комнаты, она окончательно удостоверилась, что с Лизой стряслась беда.
Первым порывом было броситься к сестре. Собственно, так Элен и сделала. И замерла на пороге. Лиза стояла на коленях перед божницей. Плечи сотрясались от рыданий, и в жарком страстном шёпоте Элен разобрала: «Матушка-Заступница, помоги ему, прошу тебя! Сбереги, охрани, Владычица!» 55
Остаток ночи Элен не спала, вслушиваясь в тишину и изнывая от волнения за сестру, а утром после завтрака почти силком вытащила Лизу в сад. Гувернантка фрау Шмулер, излишне тучная, чтобы любить активные прогулки, по обыкновению, умостилась с вязанием в беседке, а Элен и Лиза спустились к пруду. На глади водоёма, почти сплошь закрытой листьями купав, показались первые, ещё нераспустившиеся бутоны.
— Рассказывай! — велела Элен, присев на каменную скамью рядом с Лизой.
Та не удивилась, не стала переспрашивать и делать вид, что не поняла, а заговорила без предисловий и экивоков. Страстно, сбивчиво, задыхаясь, путаясь в словах. И Элен поняла, как тяжело сестре было держать в себе весь этот пожар, полыхавший в душе…
Слушая, Элен изумлялась всё больше. Лиза, её строгая и правильная Лиза, влюблена в почти незнакомого человека, которого к тому же разыскивают власти! В человека, с которым никогда, ни при каких обстоятельствах ей не быть вместе! От сострадания у Элен заныло в груди.
А Лиза всё говорила, захлёбываясь, глотая слова, плача и улыбаясь попеременно.
* * *
Филипп выздоравливал. Пётр Матвеевич Либерцев, кажется, был удивлён, как быстро затягивалась страшная рана, едва не убившая его пациента. Будто её живой водой вдруг окропили.
Спустя неделю он позволил отцу перевезти Филиппа домой, а сам вернулся в Торосово.
Дома Филиппа окружили таким нежным вниманием, что впервые после смерти матери он почувствовал себя в семье. Отец совершенно переменился к нему. Казалось, он пытался наверстать упущенные годы — много беседовал, играл в шахматы, подолгу гулял вместе с Филиппом по парку. Мария Платоновна тоже была очень ласкова. Пока он проводил многие часы в постели, она часто сидела возле него, читала вслух, рассказывала светские новости, и вскоре Филипп привязался к ней всей душой.
Неожиданно оказалось, что княгиня хорошо образована, много читает, интересуется астрономией и геометрией. Видя изумление пасынка, она с грустной улыбкой пояснила:
— Я рассказывала вам, Филипп, что происхожу из очень бедной семьи. Конечно, ни меня, ни моих сестёр не учили ничему, кроме танцев. Мы и грамоте-то разумели с трудом — умели лишь читать по складам. Всё, что могли себе позволить наши родители, это нанять приходящего учителя для нашего брата, их единственного сына. Я всегда тихой мышкой пробиралась в комнату, где изнывал за науками Митенька, и сидела рядом. Сперва родители меня гнали, но я пробиралась снова и снова. И немец-учитель, впечатлённый моей страстью к учению, велел, наконец, всем оставить меня в покое. Он сказал, что не станет брать с родителей больше денег, если я буду заниматься вместе с братом. Это был замечательный человек! Сколько книг он мне принёс! Бывало, урок кончится — Митеньки и след простыл, а мы с герром Краузе ещё час разговариваем…
Время шло, самочувствие Филиппа улучшалось, и лишь одно его удручало — он ничего не знал о судьбе Алексея. После приезда отца Филипп не видел его ни разу. Они даже не успели ни о чём поговорить. Первые дни к нему заходил Владимир, но Филипп не решался спрашивать про Алексея, поскольку при них всё время был Андрей Львович. А потом Владимир уехал по делам.
Как-то раз, улучив минутку, когда отец вышел из комнаты, Филипп подозвал Данилу, который тоже не отходил от него, и расспросил об Алексее.
— Нету, сокол мой. Никого из господ в доме нету, кроме вас, доктора да старого князя.
Слова дядьки встревожили Филиппа, но расспрашивать дворню графа он не решился.
После возвращения в отцовское поместье тревога стала невыносимой. Он ежедневно посылал Данилу в имение Владимира, но всякий раз, воротясь, тот виновато разводил руками: «Барин в отъезде, покуда не объявлялись».
Письма Элен служили единственной отдушиной, отвлекавшей Филиппа от тягостных раздумий. Купидоновым посыльным был выбран всё тот же Данила. Теперь каждый вечер, как стемнеет, он пробирался тайком в сад Тормасовых и всегда возвращался с добычей.
* * *
— Я был уверен, что ты жив! — повторил Игнатий уже в пятый раз и плеснул в кружки кислое дрянное вино.
В кабаке стоял сумрак, воняло горелым луком; лампа с конопляным маслом, висевшая под потолком, больше чадила, чем светила. Впрочем, последнее Алексея как нельзя устраивало.
За соседним столом бражничала компания мастеровых, слышался хохот, перемежавшийся стуком оловянных кружек и матерной бранью. Алексей всё никак не мог прийти в себя. Они сидели здесь уже третий час. Игнатий успел рассказать, как на следующий день после того, как Алексей отправился драться на дуэли, его вызвал к себе фон Раден и зачитал рапорт об отчислении «за непотребное поведение, чести будущего офицера противное». Подписан рапорт был командиром корпуса, генерал-фельдмаршалом фон Минихом.
— За что? — изумился Алексей. — Ты ж в последнее время был примером для всех шалопаев академии.
— Ну это ты, пожалуй, загнул, — усмехнулся Игнатий, — но дневальным не попадался, что верно, то верно…
— Так за что тебя отчислили?
— Это не самое интересное. — Игнатий глотнул вина из оловянной кружки, сморщился, откусил шмат кулебяки. — Самое интересное — когда.
Алексей уставился на него в недоумении.
— Меня отчислили задним числом — декабрём прошлого года.
— Как это?
— А вот так! — Игнатий зло прищурился. — Именно в декабре был последний рапорт о нарушении мною дисциплины.
Алексей потрясенно молчал.
— Удивлён? — хмыкнул Игнатий. — А уж я-то как дивился… Ну да ничего, — он сжал кружку так, что побелели костяшки пальцев, — придёт время и ему изумляться…
— Кому? — не понял Алексей. — Миниху?
От вина шумело в голове, и, кажется, он утратил ясность мысли.
— Да причём тут Миних! — фыркнул Игнатий. — Я про Шульца… вошь курляндскую… Его липких ручонок дело.
— А Шульц причём?
— В тот вечер, что ты сбежал, вернее, уж ночь была, вышел я по нужде. Возвращаюсь — из комнаты дежурного надзирателя голоса раздаются. Шульца я сразу узнал. Я бы мимо прошёл, да удивило меня, что Карлуша наш против правил с офицером по-немецки говорит. Подошёл и слышу: Шульц Радену рассказывает, дескать, только что узнал, будто ты на дуэли убит, а отец твой арестован. Тот подскочил, начал по комнате бегать, причитать, что фискалы в академию явятся и как бы скандала какого не вышло. А Шульц ему сообщает, что ты ни с кем, кроме меня, дружества не водил
