мотострелковый полк. Они должны были поддерживать наступающие армии.
— Товарищи Кузнецов и Голубев, — обратился я к командармам. — Будете готовы к отражению контратак изнутри котла. Когда Варшава будет окружена, немцы попытаются пробиться. Не дайте им это сделать.
Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет. 7 октября 1941 года.
Франклин Делано Рузвельт сидел в инвалидном кресле у камина, глядя на пламя. В руке он держал длинный мундштук с сигаретой, но не курил — задумался. На столике рядом лежали последние сводки по европейскому театру военных действий.
— Войдите, — сказал президент, когда в дверь постучали.
Кабинет наполнился людьми. Среди них были министр военно-морских сил Фрэнк Нокс, военный министр Генри Стимсон, советник президента Гарри Гопкинс и начальник штаба армии США генерал Джордж Маршалл.
Все они были в курсе визита Гарримана к народному комиссару иностранных дел Молотову, но ждали, что скажет по этому поводу президент. И пришли, чтобы услышать его мнение из первых уст.
— Джентльмены, — Рузвельт указал на свободные кресла. — Устраивайтесь. Хэлл сейчас присоединится к нам.
Через минуту дверь открылась снова и вошел государственный секретарь Корделл Хэлл. Он получил из Москвы шифровку из посольства и, дождавшись, когда ее расшифруют, сразу же поехал в Белый дом.
— Присоединяйтесь, Корделл, — сказал ему президент. — Рассказывайте, что вам передали из Москвы. Не тяните.
Хэлл сел свободное кресло, положив портфель на колени. Открыл его, вынул депешу, полученную от Гарримана, просмотрел ее еще раз, Помолчал, собираясь с мыслями. Наконец, заговорил, время от времени заглядывая в бумагу.
— Господин президент, джентльмены, — начал он. — Визит нашего посла, господина Гарримана к наркому Молотову можно назвать информативным.
— Информативным? — переспросил Стимпсон, приподнимая бровь. — Это все, что вы можете сказать?
— Я могу сказать, что русские не те люди, с которыми мы привыкли иметь дело в Европе, — ответил госсекретарь. — Они жестки, неуступчивы и прекрасно понимают, чего хотят. Встреча нашего посла с Молотовым состоялась вчера утром. Гарриман собирался передать ему послание президента о намерении США оказывать всемерную помощь Советскому Союзу в его борьбе с нацизмом. Однако нарком не дал ему и слова сказать, сразу заговорил о наших войсках, которые мы высадили в Исландии и Великобритании. Это звучало так, сообщает, посол, словно мы опять высадились в Архангельске, как в восемнадцатом.
— Это не удивительно, — заметил Гопкинс. — Русские всегда так себя вели. Они считают, что воюют за всех нас.
— Возможно, — согласился Хэлл, — но это еще не все. По словам Гарримана, в разгар разговора у Молотова зазвонил телефон. Он снял трубку, выслушал, и, как докладывает посол, лицо наркома изменилось.
Рузвельт отложил мундштук. Спросил:
— Что произошло?
— Молотову передали сообщение о том, что Гитлер выступал в Рейхстаге с речью, где он по сути объявил войну Соединенным Штатам.
В кабинете повисла тишина. Разумеется, в администрации президента знали об этой речи германского фюрера, хотя официальная нота правительству США передана не была. Присутствующих в Овальном кабинете поразило иное. То что русские узнали раньше.
— И что же Молотов? — спросил военный министр.
— Нарком зачитал нашему послу выдержки из этой речи. Те самые, в которых Гитлер обвинил президента в провокациях, в нарушении нейтралитета, в том, что американские корабли атакуют германские подводные лодки и так далее.
— Псих, — тихо сказал Нокс. — Настоящий псих.
— Возможно, — не стал спорить госсекретарь, — но дело в том, что он глава правительства могущественной агрессивной державы. И его слова имеют вес. Вопрос теперь в том, что мы будем делать с этим объявлением.
Рузвельт задумался. Оглядел присутствующих.
— Что еще сказал Молотов? — спросил он.
— Молотов сказал, что СССР приветствует вступление США в войну, но, — Хэлл подчеркнул это слово, — он также сказал, что русские будут судить о серьезности наших намерений не по речам в конгрессе, а по реальным делам.
— То есть, — вступил Маршалл, — русские хотят, чтобы мы открыли второй фронт и при этом возмущены тем, что мы высаживаем наших солдат в Европе?
— Именно так, генерал. И они не видят в этом ни малейшего противоречия, — проговорил госсекретарь.
— Вероятно, наркому Молотову придало дерзости то, что Красная армия готова к окружению Варшавы, — предположил министр ВМС.
Советник Гопкинс присвистнул.
— К окружению? — переспросил он.
— По нашим данным, Гарри, — проворчал начальник штаба армии США, — войска Западного фронта под командованием генерала армии Жукова начали операцию по окружению варшавской группировки вермахта. В случае успеха до восьмидесяти тысяч немецких солдат и офицеров могут попасть в котел.
— До восьмидесяти тысяч⁈ — Стимсон покачал головой. — Боже мой. А мы все еще топчемся в Исландии… Это смешно.
— Именно это и имел в виду Молотов, — заговорил Хэлл, — говоря, что пока американские солдаты прохлаждаются в Англии и Исландии, советские солдаты гибнут под Варшавой и в Прибалтике.
Рузвельт медленно приподнялся в кресле, опираясь на подлокотники.
— Он обвиняет нас в нерешительности? — спросил он.
— Да, господин президент, — кивнул госсекретарь. — Косвенно, нарком дал Гарриману понять, что СССР не слишком нуждается в американских дивизиях, что бы разгромить гитлеровские войска. Соответственно, если мы не успеем к разделу Европы, это будет наша проблема, а не России.
— Франклин, — сказал Гопкинс, обращаясь к президенту. — Русские переигрывают нас. Они знают, что мы не можем бросить в бой то, чего у нас нет. А у нас нет достаточных сил для вторжения в Европу. И они используют этот факт, чтобы диктовать условия.
— Что вы предлагаете, Гарри? — спросил Рузвельт.
— Я предлагаю не тянуть. Объявить мобилизацию. Ускорить переброску войск и не в Исландию, а в Англию. Отправить дополнительные части в Норвегию, для демонстрации нашего присутствия в континентальной Европе. И… возможно, стоит подумать о тайной встрече между Сталиным и вами, господин президент. Лицом к лицу.
Маршалл покачал головой.
— Ускорить переброску мы не можем, — сказал он. — Это вопрос месяцев, а не недель. Наши войска не готовы к десантной операции в Европе. Немцы укрепляют береговую линию в Нормандии, у них есть опыт обороны. Мы потеряем слишком много людей.
— Тогда мы должны убедить русских, что мы не враги им, — ответил Гопкинс. — Что мы готовы договариваться. Потому что если они возьмут Берлин сами, послевоенная Европа будет выглядеть совсем не так, как мы этого хотим.
Рузвельт закурил новую сигарету, вставив ее в длинный мундштук. Глубоко затянулся. Выпустил дым к потолку.
— Корделл, — сказал он, поворачиваясь к госсекретарю. — Что еще говорил Молотов? О чем он просил? Чего требовал?
— Более ничего, господин президент.
В Овальном кабинете снова воцарилась тишина.
— Я полагаю, что Сталин хочет расширить границы СССР за счет Европы, — тихо сказал Хэлл. — Это вполне очевидно.
— Может быть, — откликнулся Рузвельт. — Однако сейчас он воюет. И побеждает.
