я обратился к карте, которую Маландин разложил на сколоченном из досок столе. Начальник штаба стоял рядом, постукивая карандашом по нашим позициям, очерченным пунктиром, потому что войска находились в движении.
— Что там у фон Бока, Герман Степанович?
— Перегруппировывается, — ответил тот. — Стягивает к Варшаве все, что может снять с других участков. 9-ю армию, 2-ю танковую группу, остатки 4-й. Вдобавок, гарнизоны крепостей Модлин и Прага.
— Прага — это которая предместье? — на всякий случай уточнил я.
— Да, восточный пригород. Немцы превратили его в укрепрайон. Баррикады, минные поля, ДОТы. Взять с ходу не получится.
Я кивнул. Варшава не была похожа на Люблин или Брест. Это была столица государства, миллионный город, который немцы готовили к обороне с лета. Улицы узкие, дома каменные, погреба глубокие, каждый этаж мог стать крепостью.
Подъехал «ГАЗ-61». За рулем сидел молодой сержант из охраны, коренастый, с цепким взглядом. Грибник открыл дверцу, жестом приглашая сесть. Я уже поставил ногу на подножку, как вдруг Маландин тихо сказал:
— Георгий Константинович, может, не стоит на тот берег ехать? Варшава — это не Демблин. Там немецкая оборона серьезнее.
— Потому и надо посмотреть, — ответил я. — Карта картой, а глаза — глазами. Не волнуйтесь, Герман Капитонович, меня уже не раз пытались убить. Не вышло.
Я сел в машину. Майор госбезопасности расположился рядом. Сержант тронул газ, и мы покатили к переправе, объезжая воронки. Мост работал в полную силу. Звенья Медведева, спаренные в две линии, теперь принимали встречный поток машин.
По левой стороне шли на тот берег танки и «катюши», по правой возвращались грузовики за боеприпасами и санитарные машины. Саперы удерживали стыковку ломами. Рядом покачивались лодки, на которые вытаскивали бойцов, что во время бомбежки попадали в воду.
Гудели моторы, перекрикивались красноармейцы, где-то вдалеке ухали наши дальнобойные. После танков, под «ГАЗиком» понтон даже не прогнулся, но из-за грузовиков, вода вплескивалась через край, окатывая колеса.
Я смотрел в мутную быстрину и думал о Варшаве. Взять ее будет трудно. Не только потому, что немцы все еще сильны, просто в таком городе они могли держаться долго. У них были склады, запасы, укрепленные позиции.
— Товарищ командующий, — прервал мои мысли Грибник. — Берег.
Я поднял голову. Мы въезжали на западный берег Вислы. Ветер доносил сюда запах гари, от крайних домов Демблина, куда подходили наши танки, тягачи подтягивали орудия, реактивные минометы с зачехленными направляющими выезжали на объездную.
— Стойте, — приказал я.
Машина замерла. Я вышел, прошелся до ближайшего перекрестка. У стены с ободранной штукатуркой сидел молодой лейтенант с перевязанной головой. Увидев генерала армии, попытался вскочить.
— Сидите, сидите, — махнул я. — Где штаб танкового батальона майора Воротникова?
— Вон там, товарищ командующий, — лейтенант показал на двухэтажное школьное здание с выбитыми окнами.
Я направился туда. Начальник особого оперативного отдела и охрана за мною. Внутри пахло известкой и порохом. В классе, на сдвинутых партах, была разложена карта. У карты стоял Миша Воротников, чумазый, в танковом шлеме сдвинутом на затылок.
— Здравствуйте, товарищ командующий! — взяв под козырек заговорил он. — Польский город Демблин взят…
— Не надо докладов, Миша, — отмахнулся я. — Что по Варшаве?
Воротников подошел к карте. Постучал пальцем по Висле западнее варшавской Праги.
— Разведка докладывает, Георгий Константинович, немцы строят оборону по берегу реки и в предместьях. Все как положено по фортификации. ДОТы, ДЗОТы, надолбы. Мосты все взорваны. Паромов — ни одного. Готовятся всерьез.
— Готовятся, — согласился я. — Фон Бок хочет выиграть время.
— Похоже на то.
Я закурил, глядя на карту. Прага — это был ключ. Возьмем этот восточный пригород, закрепимся, дальше будет проще. Дадим прикурить фрицам. Глядишь, Ватутин и Попов подсобят каждый со своей стороны.
— Что у тебя с батальоном, Миша? — спросил я.
— Треть выбыла, товарищ командующий, — ответил Воротников. — Есть раненые, контуженые и убитые. Три машины требуют ремонта, снаряды на исходе.
— А горючее?
— Тоже. Баки пусты почти.
— Ничего, скоро все нужное привезут… Ты мне вот что скажи, Миша, — продолжал я. — Нам с тобой еще на Халхин-Голе приходилось под пулями бывать. Так что скажи мне честно, как солдат солдату, расколем этот варшавский орешек? Не из-за служебного рвения скажи, а по совести.
Воротников посмотрел на меня внимательно. Не каждый день командующие фронтом задают такие вопросы майорам. Вроде как не почину командиру танкового батальона высказываться по стратегическим моментам. Однако и не ответить нельзя.
— Расколем, Георгий Константинович, — сказал он. — Если дадите время подготовиться и не погоните пехоту в лоб на пулеметы. Немцы будут драться, но мы их перемелем.
— Времени у нас немного, Миша, — сказал я. — Слыхал, наверное, что американцы объявили войну Германии. Толку от них на фронте ждать не приходится, но они все же хотят успеть к разделу Европы. Понимаешь?
— Понимаю, Георгий Константинович, — кивнул Воротников. — Значит, будем штурмовать.
— Только — не в лоб, а по умному, — отрезал я. — Отдыхай, комбат, чинись, готовься к броску на Варшаву.
— Есть, готовиться к броску на Варшаву, товарищ командующий!
Я откозырял в ответ и вышел из школы. На крыльце меня встретил Грибник. Он наблюдал за грузовиками и бензовозами, что подходили со стороны переправы. Это подтягивались тыловые части, подвозили горючку, боеприпасы, полевые кухни.
— Товарищ командующий, — прервал мои мысли майор государственной безопасности. — Радиограмма получена из штаба Северо-Западного фронта. Попов докладывает, что вверенные ему войска взяли Либаву. Немцы эвакуируются морем, но флот перехватил транспорты. Потери противника к настоящему моменту до пяти тысяч человек.
— Хорошо, — сказал я. — Маркиан Михайлович отличный командующий. Ленинград отстоял, теперь вот Прибалтику освобождает.
И все же я думал сейчас о польской столице. В той версии истории, к которую я знал, немцы называли Варшаву «неприступной крепостью». Ее освобождение стоило жизни сотням тысяч красноармейцев. Сейчас дело обстояло несколько иначе, но враг не стал слабее.
— Поехали дальше, — сказал я. — Хочу осмотреть местность, где войска будут выходить к Праге.
— Не поздновато ли, товарищ командующий? — осторожно спросил Грибник. — Уже темнеет.
— Успеем.
Мы сели в машину. Сержант вырулил на разбитое шоссе, ведущее на запад. За Демблином начиналась пустая, ничейная земля. Кое-где виднелись крыши хуторов, стояли горелые немецкие машины, на погостах торчали покосившиеся кресты.
— Остановите! — приказал я.
Сержант затормозил. Охрана ощетинилась автоматами. Я вышел из машины, подошел к обочине. В канаве лежал убитый немецкий солдат. Молодой, белобрысый, с открытыми глазами. Рядом валялась фотография — женщина с двумя детьми.
— Осторожно, Георгий Константинович, — сказал начальник особого оперативного отдела. — Труп могли заминировать.
Я поднял снимок, посмотрел на него. Миловидная блондинка улыбалась во все рот, а двое крепышей держали ее за руки и глядели на фотографа сердито. Не
