оберега Лады, теперь вновь стала набирать силу. И там, в черном бездонном провале в груди, она клокотала, бурлила, но пока еще не могла найти выхода. Держал еще гостинец Лады двери темницы, но я чувствовал теперь, что захоти я – враз смету все преграды. И тогда ничего не будет сложного в том, чтобы сделать один мягкий шаг, отвлечь дурня-колдуна болтовней и ткнуть ножичком в открытую шею. Вон виднеется жилка сбоку от бородищи, дергается, будто зовет.
Мысль эта была спокойной и… рассудительной, что ли. Хорошей она была, правильной. Но тут вдруг случилось то, от чего у меня чуть не подкосились ноги. В голове моей раздался насмешливый голос Лиха:
«Не время, мальчик мой, железяками размахивать. Ишь какой вояка нашелся! А теперь прислушайся к себе нехорошему и хоть раз внемли матери. Мама дурного не посоветует!»
В последнем я очень сильно сомневался, но от этого голоса, от этих веселых, искрящихся безумием ноток дрогнула пустота. И я отступил на шаг от непоправимого. А меж тем Лихо продолжала:
«Нет, я-то не против, чтобы прирезать колдуна, какой-то он… неправильный. Ты головой думай, сынок. Заколешь его и… деру? Найдут. Это ребята матерые, а чаклун явно не из последних в шайке, за него люто спрашивать станут. Просто порешишь и прикопаешь тут, мол, мало ли что случилось? Так дозорные первые же укажут, что ты шлялся незнамо где. А ушкуйники люди суровые: прижгут тебе пятки огоньком – ты мигом все и поведаешь. Потому что ты никак не крепкий до пыток, мой мальчик. Так что уймись. До поры…»
Я стиснул зубы, подавляя в себе гнев. Как это ни противно, но Лихо была права кругом. Да и с чего вдруг такое закипело во мне, что готов я был лишить жизни ни за что человека, лишь от неприязни? Хуже самого последнего головореза!
Кажется, я долго молчал и вид мой был не самым располагающим, потому как Шинора перестал улыбаться и с тревогой спросил:
– Нездоровится тебе, очельник? – Кажется, он говорил искренне.
– Живот скрутило, – соврал я наугад. – Не юли, чаклун, не для бесед праздных ты за мной шел. Говори как есть.
Колдун притворился, что поверил мне, лишь коротко кивнул. Хорошо, мол, поговорим начистоту. Он дернул укрытой под грязными лохмотьями рукой, и только теперь я увидел, что он прятал там длинный кривой нож. Тоже не промах был, выходит. Побрякивая своими ожерельями и бусами, он уселся прямо на землю, разметав бесформенные края тряпья, и приглашающим жестом указал мне на место подле себя.
Я нехотя сел.
– Не буду ходить кругами у колодца, ведун. – Голос Шиноры разительно изменился: пропал мед, остался только уксус. Стылый и горький. – Не знаю я, где ты взял ту голову, что на посохе твоем обитается, да как она тебе досталась, но прими мой совет. Будь с ней очень осторожен. Коль верно я мыслю, кто это, то большие беды могут случиться. Очень большие.
Чуть подавшись вперед и чувствуя вновь подкатывающую волну злобы, я прошипел прямо в лицо колдуну:
– А с чего я должен слушать какого-то заброду, что отирается при разбойниках-ушкуйниках да гадает им на удачу по птичьему помету? Не с того ли, что этот заброда явно знает гораздо больше, чем полагается завалящему волшбарю при набежниках? Да так много, что не каждый седой мудрец при князьях разумеет. Какого ляда мне слушать тебя, когда ты чинишь распрю между мной и моим другом Горыном, когда знаю я тебя меньше двух дней?
Колдун не обиделся, даже не изменился в лице. Он вновь широко улыбнулся и легко поднялся.
– Мое дело – предупредить, ведун. А там уж поступай как знаешь. – Шинора развел руками, всплеснув огоньком, отчего по тропе заплясали наши тени. – А что про знания… Так, записей умных много читал. Очень много.
Колдун усмехнулся и не спеша зашагал обратно к постою, едва слышно позвякивая многочисленными безделушками. А я так и сидел на теплой еще со дня земле и смотрел вслед удаляющемуся волшбарю.
Бывший ведун, отрекшийся от ремесла и снявший очелье? Прогневавший какого-нибудь владыку и бежавший мудрец?
Загадки ночными нетопырями носились в воздухе, трепетали мелкими крылышками, раздражали.
Солнце едва успело перевалить за середину небосвода, когда отряд вышел к границам заветного ущелья. Здесь, если верить молве, и обитало чудище невиданное, зверь страшный.
И вроде не было в этих краях ничего диковинного, и не похоже это место было на те, что описывают в былинах. Ничем не походило оно на логово жуткой твари: ни страшных, искореженных деревьев, ни черной тины под ногами, ни груд костей человечьих аль тумана ядовитого. Ничего. Обычные предгорья да разлом в скалах, каких немало встречается в северных землях, полных рудами. Солнышко красное опять же придавало всему вокруг светлой золотистой легкомысленности, и никак не укладывалось в голове, что среди такого чудного, погожего дня здесь может таиться погибель лютая. Так, помнится, в детстве, когда ведал нам Баян про славные битвы минувших лет, что происходили в лета давние, упоминал старик, мол, была сеча кровавая в день весенний, солнечный – все никак я не мог себе того представить. Пред взором сразу всплывали страшные зимние или ночные поля, полные трупов и кружащего в сером небе воронья. А вот так, чтобы под небом лазурным да под лучами светила ласкового какая гибель случалась… Нет, не мог я того в толк взять. И сколько уж повидал, и сколько лет минуло, а все одно вяжется смерть с чем-то зимним, темным. Вот и сейчас озирался я вокруг и не мог убедить себя в близкой опасности.
Разве что одно выдавало в природе неладное: теперь не то что зверья – птиц не было слышно. Даже ветер-озорник, кажется, покинул эти места, не играл он теперь листвой, не гулял меж скрипучих стволов. Повисла кругом тишина погостная, в которой слышны были отчетливо лишь шаги набежников да хруст травы под тяжелыми сапогами. Невольно мы все перешли на шепот, да и переговаривались теперь редко. Постепенно давящее чувство неизведанного овладело всей ватагой, и один волшбарь был по-прежнему непринужден и даже весел.
По указке Ивара вскоре мы встали на привал – подготовиться да прикинуть хитрости какие. И только позже, наблюдая за приготовлениями ушкуйников, я разумел, как опытен был главарь, потому как встали мы с заветренной стороны да под прикрытием нескольких валунов, что скрадывали б наш шум и самих из виду прятали, а пологий скос да извилина пред ущельем утаили бы наш запах. Хитро,
