назад.
Дабы спустить пар, я прорычал что-то про «закопать башку на ближайшем погосте» и двинулся дальше.
В черные объятья молчаливых камней.
На первого истукана я налетел чуть ли не с размаху, больно ударившись о каменный локоть грудью. И ведь хотел я запалить огонек, чтобы не соскользнуть в потемках в какую пропасть или провал, так нет, Горын запротестовал: мол, сразу теплом себя выдадим. Обещал дорогу указывать, а вот поди ж ты, не предупредил.
В почти кромешном уже мраке я все же смог разглядеть изваяние и с ужасом узнал одного из ушкуйников. Один из тех мрачных мужичков в амбаре. Кажется, Керя?
Набежник застыл в позе удивления, смотря широко распахнутыми глазами куда-то вперед и вверх. Руки его были пусты: застигнутый врасплох, он даже не успел выхватить оружия.
А чуть поодаль я обнаружил и двух остальных спутников несчастного разбойника. Вся вторая троица была тут и, судя по всему, обращенная в камень почти мгновенно.
Сказать, что я растерялся, было все равно что ничего не сказать. Как одолеть то, что способно обратить тебя в хладную глыбу в мгновение ока, увидев тебя раньше, чем ты его? Как сладить с такой напастью? Ни наговор не сотворить, ни подготовиться, ни обряд нужный да травы не собрать, не скрутить. Даже обереги, спрятанные под рубахой, впервые показались мне совершенно бесполезными безделушками. С птичьими костями да клыком черной собаки на веревке супротив древнего зла? И очень хотелось бежать, нестись прочь, пусть пропадет пропадом этот василиск, пусть князья присылают сюда витязей да охотников, пусть хоть богатырей разыскивают, не ведунская это забава – с чудищами невиданными раз на раз сходиться.
Очень хотелось бежать, но я знал, что пойду вперед. Потому что на дне котомки бряцал тихонько старый медный подносик-памятка.
– А теперь, ведунец, – злословный Горын, кажется, нарочно назвал меня исковерканно, подобно злыдням, – пора тебе завязать глазки.
Я вопросительно уставился на навершие посоха. И так темень, так еще и посложнее сделать путь-дорогу? Не натешился еще, спутничек?
– Охолонись, туесъ[7], – верно истолковав мой взгляд, вздохнул Горын. – Глаза тебе повязать, чтобы из-за случайного поворота птичка наша тебе в очи не посмотрела да в камень не обратила. Неохота мне тут с истуканом обитаться. Сам видишь по ребятушкам вокруг, что недалече тваринка. Вяжи тряпицу, говорю!
И я послушно перевязал голову срезанным куском рубахи. Затянул плотнее, чтобы ненароком что не углядеть, и аккуратно шагнул вперед, прощупывая мыском каждый камушек.
Я пробирался наугад куда-то вглубь ущелья, вслепую идя навстречу неведомому зверю. Пальцы нервно трогали стены, и я боялся упустить их, боялся остаться посреди неизвестности. Ни звука, ни шороха, ни эха в сводах, ни такой привычной капели. Только скрежет каменной крошки под подошвами и мое хриплое дыхание.
Ах да, и порой Горын шепотом, на самом пределе слышимости, подсказывал мне, куда держать путь. Честно признаться, делал это он из рук вон плохо. Да и рук-то у него не было. Ну вот, как всегда, нелепые размышления настигли меня в самый тревожный момент. Неисправим ты, ведун. Хоть кровь Лиха в тебя заливай, хоть ведогонь заветный наружу выворачивай, а все одно. Как говаривал наставник Стоян в моменты раздражения: «Дурнем был – дурнем и помрешь!» Прав был, выходит, Ведающий.
Шаги давались тяжело, каждое движение я тщательно вымерял, норовя прощупать дорогу хоть ногой, хоть посохом, и никакие негромкие негодования Горына не переменили бы моих действий. Потому что загреметь в глубокий провал, изломавшись всем телом, для меня было сейчас ничуть не лучше, чем обратиться в камень. Так что пусть ворчит костяшка кровожадная, а мы аккуратно топ-топ.
Медленно. Шаг за шагом.
Не знаю, долго ли мы проплутали по ущелью, оттого что очень быстро я потерял как счет времени, так и ощущение реальности и лишь брел вперед.
Наугад. Пока…
Острый запах ударил в нос резко, внезапно. Он не нарастал, не полнился, как обычно бывает при приближении к источнику смрада, а появился словно из ниоткуда, разом. Я остановился, осторожно втягивая носом вонь, и все не мог понять, то ли какой дурман опутал меня, то ли уставший рассудок все больше терял связь с явью, но…
Пахло курятником.
А если точнее, то пахло мокрой курицей. Пряный, густой дух свалявшихся перьев и помета. Такой ни с чем не спутать. И я уже хотел ехидно было спросить у Горына, что вообще происходит и не выбрели ли мы ненароком на окраины какой-то деревни, когда прямо перед собой я ощутил что-то.
Нет. Кого-то.
Не ведунским нюхом, не умениями заветными, а простым человеческим страхом. Такое бывает, когда вдруг чувствуешь на себе чей-то пристальный взгляд.
Взгляд.
Я в ужасе замер, где-то внутри уже догадываясь, кто может находиться передо мной. И в тот же миг прямо возле моего лица раздалось негромкое раздраженное кудахтанье. С перепугу мне даже показалось, будто слышались в нем вопросительные нотки: мол, почему этот странный человек еще дышит, почему бьется его сердце?
А я стоял, не в силах пошевелиться, вздохнуть, дрогнуть. Застыл, на всякий случай даже зажмурив глаза под плотной повязкой.
Тварь ждала.
Я слышал, как иногда она клацает чем-то, по звуку похожим на клюв, как скрежещут по каменной гальке ее когти. Иногда нечисть, хотя я не ощущал ее как нечисть, хлопала крыльями, вновь обдавая меня смрадом курятника. А я не двигался.
Клекот сменился на вызывающе гневный, и я ждал, что неведомое чудище вот-вот начнет рвать меня, но тут вдруг заговорил Горын:
– Ай люли, какая встреча! – Я не мог поверить услышанному, но череп бормотал ласково, нежно, да так искренне, что на какое-то мгновение я поверил, что он встретил старого доброго друга или родича. – Сколько ж лет мы не видались, родной. Как посмотрю, не поменялся ты нисколько: все так же пригож да хорош собой. Наделал ты немало шуму, как в старые добрые времена. Помнишь? Конечно помнишь.
Короткий кудах в ответ.
Я слушал бормотание Горына, мягкое, ласкающее, и ужас мой стал отступать, в голове все поплыло.
– Ох и вернулся ты в недобрый час, петушок. Не к сроку, да, видать, к знаку. Скажи мне, кочет ты мой родный, много ль выбралось детей былого?
Клекот в ответ.
Длинный, протяжный.
Плывут мысли, качаются на волнах памяти. Вспомнился мне вдруг тайник мой заветный в землянке, где ребенком в капище проживал я годы младые. Часто прятал я там найденки лесные, что таскал из ельника…
Я одернул себя, силясь вынырнуть из дремы. Да что ж
