Ты пойдешь!
Волшбарь вдруг вновь припал к уху Ивара и жарко что-то зашептал. Тот нахмурился, но кивнул и добавил:
– А чтобы не удумал ты уйти тропками дальними, мало ли… – Короткое движение руки – и три крепких мужика, приближенные обережники главаря, мигом схватили не успевшего даже ничего сообразить Молчана. Дернулся раз-другой буйный молодец, да понял, что не сладить. Лишь зарычал глухо.
Ивар холодно зыркнул на него и, не глядя на меня, продолжил:
– Друг твой порукой будет, что и вернешься ты, и дело постараешься сладить!
– Вот как ты, Ивар, с верными своими набежниками поступаешь? – прорычал Молчан, рванувшись еще раз, но крепкий удар в висок от одного из пленителей заставил его обмякнуть и повиснуть на руках обережников.
Среди ватажников прошел робкий гул недовольства. Пронесся легкой рябью да и стих. Сильна, видать, была власть вожака.
Я, не говоря ни слова, подхватил поудобнее посох и быстрым шагом пошел к спуску в ущелье.
На навершии мерцал огнями глазищ череп и тоже молчал. Хотя он, казалось бы, как раз таки и должен был голосить громче всех про нарушение обряда тройственности, про древние уклады и прочее. Но нет…
Молчал. Лишь клацал челюстью при каждом моем скачке с уступа на уступ.
Я чувствовал, как в спину упирается множество взглядов, а передо мной медленно, словно нехотя, распахивался каменный зев провала.
Запах влажного камня и прелости властвовал здесь безраздельно. Солнце, лишь робко пробивавшееся сюда днем сквозь переплетение чахлых деревцев, каким-то чудом проросших на крутых скалистых скосах, не способно было выжечь эту вечную затхлость. Под ногами противно скрежетали мелкие камушки, и, чтобы не съехать с оползнем, я то и дело хватался за стены ущелья, ощущая под ладонью склизкий холод мертвых валунов.
Теперь, в сумерках, граничащих с ночью, эти своды вполне соответствовали логову чудовища, мрачные, молчаливые, таящие неизвестную опасность. Я, привыкший за годы странствий к черноте ночных лесов и призрачной дымке лунных степей, все же каждый раз ощущал оторопь и страх, оказываясь среди горных махин. Было в камне что-то настолько древнее, настолько давнее, что не помнилось ни деревьям, ни полям. Словно берегли холодные глыбы такое, о чем знать и не нужно. Берегли и молчали.
Пробираясь вглубь расселины, я больше думал не о том, как сладить с василиском, да и вообще можно ли было обороть его, а о том, чтобы не случилось беды с Молчаном. И чем больше одолевали меня сии думы, тем больше закипало во мне зло. Холодное, страшное, то, что плескалось во мне прошлой ночью. И в этот раз молчала Лихо.
Чуть не поскользнувшись на влажном зеленом от мха корне, я тихо выругался и решил прервать молчание, дабы и себя отвлечь, и что вызнать.
– Скажи, Горын, что будет с первыми двумя троицами, коль мы нарушили обряд и пошли в одиночку? – спросил я, пытаясь в потемках разглядеть путь.
Череп долго молчал, и мне показалось, что он не хотел говорить, выныривать из своих дум. Но мой спутник все же ответил:
– Брехня все это, – буркнул он нехотя. – Нет никаких «три по трое» и прочее. Это только в сказках три дня шагал, три пары стоптал, три года на печи и остальные байки. А те, что вперед пошли, сгинули, ясное дело.
В ужасе я застыл как вкопанный и уставился на Горына. Лишь с трудом выдавил:
– Так… так зачем тогда?
– Так надо, – коротко ответил череп и замолк, но, видя, что я не собираюсь сдвинуться с места, не получив ответов, проворчал: – Эх, ладно. Чтоб тебя! Смекнул я еще на привале, что раз в окрестных, далеко-о-о окрестных деревнях никого не осталось на поживу чудищу, то он голодный. Аль ты думаешь, что василиск все далече и далече летает от злонравства простого? Нет! Ему очи кормить надобно. Те, которыми он в камень и обращает. «Выглядывает» он из жертвы своей жизнь саму, до донышка, оставляя лишь гранит мертвый. То, что умереть уже не может. Догадывался я, что набежники рано или поздно тебя пошлют, потому как и ведун, и чужой. Тебя не жалко. Да ты и сам в том уверился. А посему схитрить решил, дабы дурень Ивар послал вперед своих головорезов. Потому как василиска с голодными очами нам нипочем не одолеть.
– Ты просто послал людей на смерть? – прошептал я, не веря своим ушам. И впервые глянул я на Горына совсем иначе, будто что-то надломилось во мне.
– Да, – спокойно ответил череп. – Или так, или сами каменной красотой стояли б. Понимаешь ли, родное сердце, василиск потому и насыщает очи, что только сытым может он забыться сном. Оттого и лютует. В этом его кружение. Эх, жаль, конечно, что подлец Шинора раньше времени удумал нас в ущелье спровадить, все же надеялся я, что насытим вдосталь тваринку.
– Жаль? Жаль, что не всех? – потрясенно качая головой, шептал я и все никак не мог поверить, что Горын, мой верный спутник, разделивший со мной столько дорог, помогавший добрым словом и делом, просто так взял и погнал людей на убой. Пусть набежников, но все же. Не в честную битву, а обманом отдал в лапы зверю. Да, много странного было в старом черепе, много непонятного, но чтобы так…
– Увы, Нежданчик, – как ни в чем не бывало вздохнул череп. – С десяток человек в три присеста вполне могли бы убаюкать василиска. А теперь… уж придется разбираться по-свойски.
– А… а отчего ты не сказал правду Ивару? – отрешенно спросил я. – Сам видел, что ему своих людей истратить как чихнуть в кулак.
Горын помедлил и мрачно сказал:
– А открой я правду, то добрый тятя Ивар тебя бы да Молчана в первой тройке и отправил. А так – нагнали таинств древних, обряд, давно забытый. Глядишь, и выгадали б всё. Но и так недурно, если покумекать. Не на пустое брюхо идем.
И, глядя, что я все больше тону в сумбуре собственных терзаний и мыслей, череп сурово добавил:
– Те ушкуйники, что вперед нас пошли, – то моя тяжесть, я ее понесу, не споткнусь. И не такое сдюживал. А вот коль ты сейчас раскиснешь, родное сердце, то горло Молчана, закадыки твоего разлюбезного, будет уже на твоей шее камнем. Крепко думай… Ох, Лада, удружила, конечно. С тобой пустым так-то слад полегче был…
Я зло глянул на Горына, но сейчас тот был прав. Никак нельзя было отступать, потому что там, в лапах безумного волшбаря и жестокого вожака, томился друг Молчан, спасенный мной от мертвячки, казалось, вечность
