и не спеша покидает домовину, выходя на промысел.
– Н-Неждан! – Губы друга с трудом разлепились, разорвав кровавую запекшуюся корку в углах рта. – Я знал… Знал, что придешь. Я хотел… помочь… Они ж тебя одного, а потом…
Говорить ему было трудно, но я не перебивал. Понимал, что хочет сказать он мне что-то для него важное.
На какое-то время Молчан замолк, собираясь с силами, но чуть погодя продолжил:
– Они ж… Ивар, гад, и Шинора… Я услышал… Говорили, что коль вернешься ты, то порешить тебя надобно… концы в воду. – Молчан надолго закашлялся, надсадно и страшно, пуская кровавые пузыри и давясь. – А нельзя ж так. Я путы ослабил… Хласт… он плохо узлы вяжет… вязал… Вырвался я, верное копьецо схватил и давай направо-налево…
Я слушал друга и чувствовал, как с каждым словом Молчана во мне что-то выгорает, умирает окончательно. Будто сейчас тот незадачливый наивный ведун, верящий в мир и добро, тот ведун, что вместе с другом отбивался на зимнем пустыре в Пущем, уходил безвозвратно. Уходил вместе с ведогонем веселого шумного детины. Не оглядывался.
– Я почти, Неждан, п-почти дотянулся до проклятого Ивара… – просипел из последних сил Молчан. – Но волшбарь сзади… н-ножиком. Гад… А там уж все навалились, истыкали… Б-больно…
Ватажник глубоко вздохнул, на миг взгляд его, подернутый пеленой, прояснился, он глянул на меня и, улыбнувшись, сказал:
– А помнишь, как мы с тобой от аспидов у Рубежа…
И замолк.
Замер с улыбкой на окровавленных губах. И в глазах его, разом вдруг помутневших, застыло радостное воспоминание о далеком приключении.
Я долго, до самого позднего вечера сидел у тела друга, перебирая в голове мысли, словно пересыпая из ладони в ладонь крупицы зерна. Могло ли обернуться все иначе? Что я мог сделать? Что сделал не так? Вечные вопросы – спутники непоправимого.
А когда краснеющее солнце начало прятаться среди еловых лап, валясь за горизонт, я встал. Достал нож и принялся ковырять теплую землю, пахнущую кровью…
Второй раз за эту проклятую ночь.
Светать только начало, когда я присыпал последний навал земли на свежий курган. Тело мое нещадно ныло после долгого труда, а руки, грязные и изодранные, мелко дрожали, но я не замечал этого.
Немного постояв над могилой друга, я положил несколько срезанных еловых ветвей поверх, дабы путь Молчана в Лес был покойнее, и, подумав, полез в котомку. Рылся я долго, нервно, пока не выудил с самого дна старый, изрядно позеленевший от патины гнутый подносик.
Повертел в руках.
Положил на курган.
– Там, в ущелье… – вдруг тихо заговорил Горын. – Тварь. Это был один из моих детей.
Я ничего не ответил. Смотрел на холм земли, катая напряженные желваки, и что-то больно жгло кожу на груди под рубахой в перевязи оберегов.
А когда ночь ухнула вниз, погребая под собой все вокруг, я перекинул котомку через плечо, выдернул из земли посох и пошел прочь.
Быстро, не оборачиваясь.
* * *
Мышка, лесная юркая обитательница, вынырнула из норки, с опаской повертела мохнатой головкой, часто и тревожно дергая носиком. Смешно пожевала и опрометью ринулась сквозь высокую траву. Остановилась возле большой горы, которой, мышка знала это точно, еще вчера здесь не было, и замерла. Принюхалась. Полевке было очень интересно, что громкие и страшные большие люди творили здесь, почему шумели так, что даже в своей глубокой норке она дрожала от страха и только теперь накопила смелости выбраться наружу.
Оглядываясь, мышка приметила что-то прямо возле земляной горы, подскочила и, склонив головку набок, стала с любопытством разглядывать свою находку. Тронула лапкой – отпрянула, обжегшись о еще горячую обугленную веревку. Фыркнула обиженно.
Не могла, глупая, знать, что такое оберег-самовязка, да и не похож теперь истлевший дотла пучок сплетенных волос на такую поделку. Так, жженый клок в хитром узле, не больше.
Мышка собралась было утащить странную находку к себе в норку, но лишь легкий взмах крыльев позади стал последним, что услышала любопытная полевка.
Ночь. В черное небо уносился филин со своей добычей.
* * *
Мы шли давно. Очень давно. Я не замечал, сменялись ли дни ночами, поля лесами, холмы реками. Помню дорогу и дождь. И одно желание: нагнать скрывающихся где-то впереди набежников.
В холодном моем рассудке не было и доли сомнения, что никто из них не уйдет обделенным. Мерно и спокойно ухала кровь в висках при каждом шаге. Кровь лиходея.
И безумно смеялась за спиной матушка, сверкая единственным глазом.
Глагол 4
Думы кружат вереницей
Каждый раз, день ото дня.
Хитрой рыжею лисицей
Ждет бессонница меня.
Всюду царствует безмолвье.
Время тянется едва,
Если только к изголовью
Мне не ляжет сон-трава.
«Сон-трава», Гром-птица
Гарью уже не пахло.
Да и жар от пожарищ давно сошел на нет. Отпылали, остыли избы, подернулись сединой угли, перестали гудеть в горниле пламени остатки чужого быта, чужих жизней.
Чужого прошлого.
Прохладная северная ночь быстро впитала в себя тепло сгоревшей деревни, а ветер разметал смрад обугленных бревен. Лишь приторный, еле ощутимый запах паленой плоти нет-нет да и бил в нос, норовил забраться в першащее горло, вызывая легкую тошноту.
Сколько прошло с тех пор, как на смену простому сельскому укладу здесь пришли боль, смерть и опустение? Неделя? Две? Кто скажет. Потому как мало что меняется в том месте, которое покинула жизнь. И порой кажется, что застывает оно в своей последней печали навечно, постепенно уходя в безвременье Пограничья.
– О-хо-хо, ягам тут работушки было достаточно-предостаточно! – с притворной тревогой пробормотал Алчба. – А вот небыльчиков не народилось, даже упырьца завалящего не поднялось. Как так? Ой, ай!
Деревяшка смешно притопнула ножкой по земле, взметнув клубы тяжелой черной копоти, долго пыталась отряхнуть с коры сажу – измазалась еще больше, бросила это дело, выпрямилась и стала оглядываться. Окажись кто неподалеку, трижды бы поплевал через левое плечо и скрутил в кармане шиш от нечистой, потому как еще миг назад посреди деревни никого не было и в помине. Но здесь уже давно некому было стать случайным соглядатаем. Разве что какая дурная животина сунется к окраинам селения. Да и то вряд ли.
Алчба еще немного покривлялся по обыкновению, но, уразумев, что не перед кем тут юродствовать, быстро сбросил личину. Теперь полено было сосредоточенно и задумчиво, а привычный, ставший почти родным прибауточный
