из множества островков, разделенных озерцами большими и малыми, и не проходило и часа, чтобы не случилось перебираться мне через какой ручеек или хотя бы широкую лужу. И от такой чехарды путь то и дело норовил сбиться, потеряться, затянуть путника в неведомые чащи. Со злобы не один раз я взывал к лесовикам, просил перестать морочить, да все без толку. То ли местные лешачки не особо были привычные к людям, то ли не хотели лишний раз встречаться с ведуном. И от такого во мне все больше закипал гнев.
И все бы ничего, во всяких местах приходилось бывать, но угораздило меня оказаться в сих краях на излете лета. И влажный, разогретый за день стоячий воздух буквально весь кишел самой разной мошкарой да слепнями. Было их такое множество, что, казалось, лес гудел. И никакие, даже самые крепкие, наговоры от гнуса, что не раз раньше избавляли от назойливых гадов на вечерних привалах, здесь не помогали ни на грош. Потому, закутавшись как можно плотнее в накидку, чуть не по самые глаза, я брел и брел, изнывая от духоты.
Горын, которому докучливые твари были нипочем, не разделял моего раздражения, а потому с мрачной решимостью вел вперед, стараясь не упустить след. Потому что где-то тут, в этом бесконечном хороводе озер и лесов, были мои братья.
Одним пращурам было ведомо, что потащило их в такую дикую даль, и, если честно, во мне уже давно пылало острое желание отходить обоих при встрече дубьем.
У нас родные земли в опасности, а они, понимаешь, полезли поганки собирать в глушь! Вот окажется, что полезли за какой брехун-травой для настоев…
Однако ж делать было нечего. Коль решил я отыскать да собрать всех детей Обряда, так и быть тому. И нечего на долю пенять.
Провалившись в очередную выемку между кочками и чуть было не подвернув ногу, я негромко выругался и, решив перевести дух, остановился. Вокруг меня царило все то же однообразие: прямые, уходящие в небо стволы сосен, на добрых три сажени ввысь покрытые густым белесым лишайником, такие частые, что порой рябило в глазах; то тут, то там поблескивали на солнце прогалины, заполненные стоячей водой; коричнево-зеленое разнотравье жухлыми свалянными пучками плотно покрывало всю землю, куда хватало глаз; из-под него то и дело торчали павшие гнилые стволы, покрытые янтарем и охрой странного, невиданного мха. И не сказал бы я, что было это мрачно, – нет, была здесь своя красота севера, такая, которую не встретить более нигде у нас: ни у Большого камня, ни в жарких степях, ни в темных ельниках или березовых рощицах. Целые холмы мелких проскурняковых[8] цветов уносились волнами вглубь лесов среди топей. Завораживающе, особенно в желтоватых лучах солнца. Всем хорошо, если бы не надо было любоваться этим сквозь сито мошкары.
И этот гул. Будто стоячий, вечный.
– Сколько еще идти? – проворчал я, часто моргая, чтобы хоть как-то отогнать надоедливый гнус.
– Почем знаю? – ответил череп сухо. – Я ж урывками вижу, местами. Тут они были дня три назад, а куда дальше пошли – то неведомо. Я тебе не волшебный клубок, родное сердце!
Я лишь кивнул и не стал донимать своего спутника.
Что-то сломалось в нас обоих после злоключений с василиском, после гибели Молчана. Перестал сокрушаться да тревожиться обо мне Горын, больше не приставал с расспросами о пустоте в груди, о шепоте Лиха. Будто стало ему все равно.
Молчал он и тогда, когда настигли мы остатки ушкуйников.
Немного не дошли до своих побратимов ватажники, одного перевала дневного не хватило, когда к их вечернему постою из темноты шагнул я.
Их осталось не больше десяти вместе с Иваром и Шинорой. Да и не столь важно было мне, сколько негодяев смогло сбежать с постоя близ Угар-ущелья. Потому как, не смыкая очей, следуя по пятам за ними днем и ночью, дал я себе слово верное, что не уйдет никто. И впервые за все последнее время я был в ладу с собой. Пустота в груди довольно вторила шепоту матушки, подстегиваемая гневом и жаждой мести. Холодными и бесстрастными.
Расплатиться должны были все.
Не сказал ни слова мне Горын, когда я прямо от кромки леса игриво притопнул, будто пускаясь в пляс, хлопнул себя по бедру и с улыбкой страшной и дикой стал читать наговор. Молчал он, когда недоумение на лицах ватажников сменялось злобой, а после и ужасом, когда кричал что-то трусливый Шинора, тыча в меня пальцем. Я не слышал, что именно, да оно было и неважно. Небось требовал остановить чернокнижника. Не спорил со мной мой спутник, пока хмурый Ивар быстрой лаской стелился по земле, норовя ткнуть меня топориком в лицо. Не успел…
Щелкнули пальцы, с силой, с хрустом. До боли в суставах.
Взвился в ночное небо веселый наговор дара Лиха.
Не ушел никто.
И умирали ватажники долго и страшно. Уж я об этом позаботился. Но с особым наслаждением измывался я над вожаком-вымеском[9], оттягивал его последний вздох, загнав бедолагу до кровавой рвоты. Уж как ни пытался достать меня умелый воин, как ни силился вонзить железо в клятого ведуна, да все мимо. И хохотала вокруг него ночь, смеялась моим голосом. Не обделил я и колдуна-гадателя, не обидел вниманием… А уже в конце, когда я, натешившись, склонился над изломанным и исходящим кровью Шинорой, поймал себя на мысли, что мне доставляют спокойное удовольствие предсмертные муки это хитрого и гнусного человека. И неважно мне было в тот момент, какие тайны он знал, в какие игры играл. Важнее всего было в тот момент мое удовлетворение.
И довольно ворочалась внутри меня пустота, и одобрительно молчало Лихо.
Плевать мне было, чего хотели от меня сильные мира сего, что уготовано мне, чем все кончится. В тот миг я хотел лишь отомстить.
И я отомстил.
Ни слова укора не проронил Горын. И я догадывался почему.
Уж и не скажу, сколько мы еще проблуждали среди топей, потому как слилось все в однообразное бесцельное плутание. Утро уступало дню, день – вечеру, а там уж и ночь поспевала. И эти перемены были единственным, что хоть как-то давало понять, что я не застрял где-то в далеком безвременье без конца и края.
И плутать бы нам еще незнамо сколько, если бы в одно утро не приметил я нечто похожее на шалаш или землянку. Хотя язык не повернулся бы назвать так ту неопрятную груду из веток, палок
