саму природу изничтожать.
Вот тогда-то и затревожились всерьез люди добрые. Немало крикливых вече было созвано, немало было воздето копий да выкрикнуто призывов воинственных.
И все шло к тому, что быть битве великой.
Тут-то и заиграли шепотки да былички будто из ниоткуда, а так, между делом, за амбаром да за кружкой меда, что не сладить простым булатом с силой злой, никак не сладить. Но есть, мол, ведуны заветные, что ходят среди людей. Дюжина их. Вот лишь в них спасение Руси, тайными обрядами были они рождены, дабы встать на защиту родных земель.
Ты прекрасно понимаешь, усопший мой друг, кто распускал те байки да прибаутки, с чьей легкой шестипалой руки летели сказания о ведунах-спасителях, летели, словно всполошенные воробьи, разносились по округам, заполняли воздух шумным щебетанием.
Понимал это и я. Выискивал, высматривал.
И уразумел я вот что. Тот странный ведун, с которым Лихо носилась аки с дитем… Я поначалу-то его отбросил. Кровь в нем была та, нужная, да только сам он… Скажу тебе как родному, коль не присматривала бы за ним матушка, сгинул бы уже сорок раз. Но все же смекнул я, что зачем-то нужен он был одноглазой. Один из дюжины? Возможно. Да только…
Да, о чем это я? Так вот.
А меж тем щебетание слухов силилось, ширились сплетни.
Вот уже молва идет, что где-то под Упольем таинственный ведун одолел появившегося невесть откуда аспида. Да не одного, а целый выводок. И вроде думаешь, так давно змии не показывались в землях русских, а с другой стороны… а как удачно все сложилось. Не для аспидов, само собой. И пусть даже привирает да преувеличивает молва, а все же не на пустом месте то…
А тут, глядь, уже и новый слух, будто некая ведунка… Ты, мой безмолвный друг, хочешь спросить, тоже ли она таинственная и загадочная? Само собой. Чуть ли не в тумане движется, посохом звезды зажигает. Так вот, некая ведунка под Силяжем походя разорила несколько гнезд вурдалаков. Даже рукава не засучивала. Да-да, это тех, что любят твоего брата-мертвяка обглодать. И поверь старому Алчбе, что даже я трижды бы подумал, прежде чем соваться на несколько стай этих тварей, а ведь я однажды… Впрочем, ты это уже слышал.
Дальше – больше. То там, то тут подвиг за подвигом. И все ведуны. И силы у них небывалые, и волшбой они владеют, и укорота супротив них нет. Богатыри прямо!
Видел я, видел, как разгоняет одноглазая молву, как наполняет людей верой в чудо-ведунов, в дюжину заветную. И ведь работало. Уже не с понурой головой стекались ополченцы в города, уже не так хмурились воеводы, не так обреченно точили топоры ратники. Будто появилась за спиной людей сила могучая, своего часа ждущая. Спасение.
Надежда!
Но, мой уже изрядно истлевший побратим, меня на мякине не проведешь. Алчба не одну каверзу придумывал, не в одном заговоре участвовал, а потому никак не мог поверить я, что хозяйка, да-да, та самая, что от скуки праздной или из безумных своих прихотей могла порой целые народы изводить, что семейство княжее забавы ради под корень рвала аль судьбу человечью топтала, смеясь, что вот эта милая… как бы ее назвать, не поминая лишний раз… девица вдруг прониклась к роду людскому расположением и заботой. Да и поверить трудно в то, что Ведающие сумасброды, что Обряд с ней вершили, такой укорот нашли, что власть над недолей заимели.
Все это, мой востроносый чужеземный друг, пахнет очень большим замыслом. А вот в чем его суть, я пока не ухвачу. И надо, надо копать.
Я ж почему к вашим сунулся? Посмотреть на силушку, пощупать. Рисково, скажешь ты встревоженно? Не скажешь, хи-хи, но да, рисково. Но ведь посмотрел. И, мало того, ушел. Цел и невредим. Значит, не так велика опасность, как ее описывали. Уж явно не настолько, как в преданиях, ради которых четверть века надо было готовиться. Сам посуди, я далеко не самая могучая нечисть в наших землях, о чем прекрасно разумею. И коль мне довелось и волшбу вашего Судьи отразить, и уйти еще, а он среди этих самых любителей Вечного не последний дядька, как я понимаю… То та же одноглазая от всей этой братии и перьев с гузки бы не оставила. А таких по силе у нас не один и не два найдутся. Богата земля русская всякой нечистью. Да только раздули ишь как!
Прямо великая беда, растите богатырей, иначе несдобровать Руси. Былые беды за счастье покажутся…
Нет!
Все ложь, мой незадачливый покойник. Все ложь!
А вот в чем истинный смысл всего, я не угляжу…
Но про то я тоже уже говорил.
А он должен быть. Должен быть, смысл-то! Столько сил потрачено хозяйкой, столько ниточек подергано.
Что говоришь, иссохший ты мой? К тому ведуну вновь приглядеться, которого шестипалая от своей титьки не отпускает? А ты прав, прав, мой недоклеванный друг. Так и сделаю!
Впрочем, мне пора. Ты здесь не скучай!
Маленькое поленце шустро подскочило с земли. Оглядело себя и, будто вновь только заметив сажу, опять попыталось отряхнуться. И так же безуспешно. Глубоко и разочарованно вздохнув, оно развело руками, как бы жалуясь покойнику: «Такая вот незадача!» – подпрыгнуло и… исчезло.
Вновь безмолвная тишь над сожженной деревней. Ни шелеста ветра, ни гомона птиц. Среди черных пожарищ хижин, обугленных кольев идолов и свалки истлевших тел замер, запекся, словно недвижный рыжий закат.
И глядел на него провалами глазниц стареющий бард, так и не написавший свою лучшую балладу.
Чудь
Из песен нездешних, из проклятых книг,
Жестокие дети, поющий тростник —
Мы были всегда и будем всегда,
Как яркое пламя, земля и вода.
«Мы были всегда», Травы Ветра
Коль попросит кто меня на старости лет припомнить самое дурное место, в котором мне доводилось побывать за все годы странствий (а кто знает, сколько их мне еще отмерено), то я без раздумий назову топи в северных землях, что раскинулись меж острогами Калкой и Бусой. Да и топями их назвать нельзя: не было тут духа трясинного, не было тягучих стоячих вод, да и ни кикиморы не шастало, ни болотника, – а все же не покидало ощущение, будто оказался я в самом сердце трясин. Какой день плутал я меж лесов, которые словно состояли
