Когда же Улита вконец припирала их к стенке, комиссионеры бесстыже моргали, плакали и клялись чем попало. Особенно охотно здоровьем друга друга.
– Еще бы не клясться! Ведь они терпеть друг друга не могут, сволочи эти! – поясняла Мефодию Улита и от всей души шарахала особо завравшихся комиссионеров дыроколом. Комиссионеры переносили это стоически и лишь озабоченно ощупывали свежие вмятины на своих пластилиновых головах.
Мефодию они, жалобно шмыгая носами, сдавали безграмотные доносы друг на друга, в которых часто мелькали устаревшие обороты вроде «бью ничтожный челом вашей милости», «оный мерзопакостный гад умыкнул у меня эйдос а когда я слезно сказал ему опомнись что же ты сволота навозная творишь бил меня нещадно», «не дайте в обиду бедную сироту сдерите с него аспида кожу мне сироте на утешение и сошлите его во мрак на вечное поселение!».
От множества вонявших луком и табаком страниц у Мефодия начали слезиться глаза, и он все более и более нервно шлепал печатью по штемпельной подушке, продлевая комиссионерам регистрацию. «Ничего себе денек выдался! У них тут что, всегда так?» – думал он мрачно.
Когда к концу второго часа Мефодий почти ничего не соображал, а только шлепал печати, чья-то ловкая рука вдруг подсунула ему пергамент. Мефодий, не раздумывая, пропечатал и его тоже.
– Тэк-с! – удовлетворенно сказал голос. – А таперя вот туточки подпись личную поставить! На каждой страничке.
– Зачем?
– Положено так, по процедуре-с! Закон неумолим-с, но подкупаем-с!
В сознании у Мефодия зазвенел предупреждающий колольчик. Это был тот самый колокольчик интуиции, который всегда предупреждал его об опасности. Мефодий поднял голову, вспомнив, что произошло в последний раз, когда он не прислушался к колокольчику. Перед ним замаячило мягкое пришибленное лицо и замигали узкие глазки несвежего цвета. Однако, несмотря на подхалимские интонации и заискивающие глазки, комиссионер совсем не понравился Мефодию.
– Ну подписывай! Очередь ждет! Труд не дремлет! – вежливо поторопил комиссионер.
Взглянув на первую страницу, Мефодий с удивлением обнаружил, что там проставлено его имя. Он попытался углубиться в чтение, но в глазах зарябило от множества пунктов и подпунктов.
– Что это за бумажонка? – спросил Мефодий, так ничего и не поняв.
– Моя командировочная во мрак! Дедульку своего навестить хочу! Двадцать лет его не видел! Все глаза выплакал! – сентиментально пояснил комиссионер и немедленно принялся сморкаться в большой красный платок.
– А мое имя тут при чем?
– Так положено. Подпись самого великого Мефодия Буслаева распахнет любые двери! Умоляю: ради дедули! Истерзался старичок, а у меня денег на билет нету! Осчастливите на всю жизнь! Деткам буду про вас рассказывать! – просительно сказал комиссионер.
Мефодий пожал плечами и, заглушив интуицию, потянулся к перу.
– А ну стой! Стой, кому говорю! – крикнула вдруг Улита.
Перо замерло над самой бумагой.
– Дай сюда! Взглянуть, говорю, дай!.. Так я и думала! Ты соображаешь, что делаешь? Это ж договор на продажу эйдоса! Ты чуть душу свою ему не отдал, дурак! – сказала Улита.
– А дедушка? – спросил Мефодий.
– Какой, к поросячей маме, дедушка? Откуда у комиссионеров дедушки, осел! Да они из навоза и пластилина! Ты кому веришь? Ему? Да своих-то собственных эйдосов у комиссионеров сроду не было, вот они и злобствуют!
Она подбежала к Мефодию, выхватила пергамент и несколько раз хлестнула им по кислой физиономии комиссионера. Комиссионер разочарованно хрюкнул и с достоинством телепортировал. Его пришибленное лицо выражало глубочайшую скорбь.
– Знаешь, кто это был? Тухломон! Маэстро подлянок! Лучший наш комиссионер, но сволочь страшная. Не спохватись я – отдал бы ты ему свою душу за… ну-ка взглянем за что! За банку вздувшейся кильки! Вот пижон, мало того, что любит по дешевке брать, так еще и глумится! – возмущенно пояснила Улита, разглядывая отвоеванный пергамент.
– Я ничего не понял в той бумажке. Все было как-то путано… – растерянно сказал Мефодий.
– А ты как хотел? Договорчик составляли ваши земные юристы. Они во мраке веками скучают, вот и изощряются. За бутыль амброзии маму свою родную на три века в лизинг отдадут. И вообще, уверена, ты с Тухломоном еще встретишься! Он, если на чей эйдос глаз положил, никогда не отступится. Ушлый гад! – сказала Улита и, отчего-то рассердившись, стукнула по стопке бумаг на столе у Мефодия. – А это что? Ишь сколько доносов напринимал! Это они, паразиты, про новенького разнюхали и насовали! В другой раз сразу по мордасам, по мордасам! Я им покажу доносы!
– А что, нельзя было брать? Давай выбросим! – предложил Мефодий.
– Ты что, опух: выбросим? Печать ставил? Ставил! Стало быть, дело принять к исполнению. Разбирайся потом с Канцелярией. У нас все строго! – заявила Улита.
Галдящая очередь комиссионеров напирала. Пахло потом, табаком и мелкими страстишками.
Вдруг смоляной, упругий, словно из блестящего эбенового дерева выточенный, юноша-джинн, натертый пахучими восточными маслами, материализовался посреди приемной и осклабился, бесцеремонно разглядывая Улиту. С плеча у джинна свисала брезентовая сумка с эмблемой курьерской почты стражей мрака. Обнаружив, что Улита, занятая дрессировкой комиссионеров, его не заметила, юноша подкрался и нежно подул ей в ушко. Тяготеющие к глобализму формы Улиты произвели на страстного джинна неизгладимое впечатление.
– Некогда! Не видишь, работаю? Вечером залетай, Али! – отмахнулась Улита.
– Вай! Я нэ Али, я Омар! – обиделся джинн, пожирая Улиту страстным взглядом.
– Омар? А Али куда делся? Так ты новенький, что ли?..
– Пачэму новенький? Зачэм новенький? Я нэ новенький! Я сэйчас буду от огорчения старэнький! – обиделся юноша-джинн и снова подул в ушко.
– Я же сказала: некогда, Омар! Вечером залетай! И прихвати чего-нибудь перекусить. Только, умоляю, без магии. У меня от наколдованных продуктов изжога, – смягчилась Улита.
Юноша-джинн просиял и собрался испариться.
– Эй! – сказала Улита. – А работа? Давай то, что ты принес! Вечно вам напоминать надо!
Джинн хлопнул себя по лбу.
– Вай! Савсэм забыл! Срочное послание для Арея! – Он сунул Улите длинный конверт и исчез, обратившись в столб дыма. Напоследок он еще раз успел ухмыльнуться, упаковав в одну ухмылку все свои вечерние планы.
– Али, Омар, Джавдет… И не отличишь их, дураков! – мечтательно сказала Улита.
Отковырнув ногтем подтекшую сургучом печать, ведьма скользнула взглядом по листу. Пепельные завитки дрогнули. Уловив, что произошло что-то важное, комиссионеры засуетились и нервно зашмыгали носами. Один даже попытался заглянуть в пергамент, но Улита ловким ударом папки сделала его нос плоским, как доска.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
