в засечную полосу. После долгих блужданий между скользкими боками губерний он оказался уездным в тульской — причём вторым в губернии после самой Тулы. Столица яблочной пастилы — такие сведения почему-то особенно поражают. Или то, что здесь "развито плетение кружев на коклюшках".
Но первой строкой в списке нужных человечеству вещей, что производятся в Белёве, значатся огнетушители порошковые. Это волшебное предвидение Санти, сила герба. Уж потом за огнетушителями идут цилиндры тормозные, что плодоовощные консервы, да соки того же извода, и вслед — коклюшки, с пастилой. И плывёт кораблём поблизости мужской монастырь Св. Макария Жабынского — белёвского чудотворца.
Город назван по реке Белёве, что впадает в Оку — и говорили, что это от мутного течения белей — воды и светло-серых супесей с подзолистыми почвами. Красный кирпич монастырей, изъеденных временем, с выкусанным и утерянным мясом стен плыл над этой мутной водой. Внутри монастыри были наполнены человечьим жильём, да грядками. Курились трубы, спали блохастые собаки — но люди ушли производить порошковые огнетушители, плодоовощные соки и отправились вязать на коклюшках.
Сквозь скелеты куполов плыли белёсые облака.
В Белёве мы пошли в столовую на рыночной площади. Настоящий путешественник сливается с дорогой медленно — он прикасается к ней через тысячу мелочей и важных событий — но главное…
21 марта 2005
История про Белёв (II)
но часто упускают главное. Главное — это дорожный корм… Путевая еда превращает путешественника, она замещает в нём домашнюю плоть. И чем дальше ты удаляешься от дома, тем больше это превращение. Вот ты уже научился резать барана, а вот ты хлебаешь ложкой из оловянной миски, и гортанно кричат твои попутчики, спорят о чём-то. Ты делаешь ещё несколько глотков и вытираешь руки о халат. Да, вот ты уже и в халате, и в этот момент чужая речь становится для тебя родной.
Вот что такое дорожная еда — каменеющий хлеб и банка тушёнки-американки в вещмешке, мытый пластиковый стаканчик и неизвестное существо, погибшее смертью Жанны д’Арк — всё превращает тебя, из сидельца в человек дороги — если не сгинешь от несварения желудка.
И мы притормозили у белёной белёвской белой известковой стены и шагнули внутрь.
В этот момент странные вещи начали твориться со временем. В дороге время течёт особенно, оно прыгает и скачет, его взбалтывает на ухабах. Никто не знает, что случится с близнецами — и никакая относительность ничего не объяснит.
Толстой, как пишет про это Шкловский, вспоминал, что встречался с Герценом каждый день полтора целых месяца каждый день. Но Толстой был в Лондоне шестнадцать дней, и через полвека воспоминания утроились — время путешествия растянулось.
Дорога произвольно меняет все четыре вектора координат, и время — в первую голову.
Итак, мы ступили в сырой мир столовой. Там, на иконном месте висел плакат:
Хлеб наше богатство
Им — не сори
Хлеба в меру
К обеду бери.
Архитектор уткнулся безумными глазами в стойку — и было чему удивляться. Там, на тарелочке лежала живая еда мёртвой Советской власти. Там стояли совнархозовские весы с тонкой талией, там пахло прелым и скучала старуха в белом.
Мы взяли крохотные чеки, похожие на троллейбусные билеты нашего детства, и пошли к раздаточному окошку.
Тарелки с битым краем и реликтовой надписью «общепит» содержали капустный суп. Погибшая армия серых макарон лежала в соусной жиже. Водку нам продали, посмотрев на часы — мы проследили взгляд кассирши, и всё стало ясно.
Внутри столовой стоял вечный ноябрь восемьдесят второго, Ленин на металлическом рубле давал отмашку на одиннадцать часов — время прыгнуло и остановилось.
Наш «Фольксваген» превратился в зелёную буханку «УАЗа» (Водитель побледнел). Жидкое время лилось в стеклянные мухинские многогранники. Водка звалась «Гаубица» — от неё у Архитектора тут же выскочили глазные яблоки — точь-в-точь, как у диснеевского персонажа. Впрочем, какие диснеевские персонажи в восемьдесят втором году. В одной повести у Виктора Некрасова есть эпизод, когда, он, уже старый и заслуженный писатель, приплыв на теплоходе в Волгоград, идёт в лёгком подпитии по улице. Видит сдвинутую крышку люка и через эту дыру зачем-то спускается в какой-то канализационный люк и проходит по коридору. И внезапно попадает в сорок второй год, в разбитый подвал.
— Ну что, капитан, мины-то поставил? — спрашивают его.
Там сидят его друзья — некоторые уже убитые, те, кто выживут, и те, кого убьют после. Они наливают трофейного, сажают за стол. И у него начинается жизнь наново, жизнь, из которой не вылезти обратно в люк, а надо лезть наверх и проверять боевое охранение.
Но нам судьба надавала плюх, встряхнула за шиворот и выпихнула вон.
Мы упали в немецкую железку, будто в утлый чёлн. Мотор фыркнул и русская дорога начала бить нас по жопам
21 марта 2005
История про Калугу и Циолковского. (I)
…В городе Калуге есть местный святой — это блаженный Лаврентий, что вёл в общем-то спокойную жизнь.
Однако, мне рассказывали, что на некоторых иконах его изображают с топором. Действительно во время одной из битв с басурманами, он спас положение в битве на кораблях. Лаврений, вроде бы сидевший в своей норе, вдруг появился подле князя и покрошил всех врагов в капусту, а потом снова вернулся к своим блаженным занятиям.
Я представлял себе этого святого похожего на Герасима, лишённого собаки. С нечленораздельной речью и острым топором. Скрытая сила, и недоступное обывателю служение.
Вечная готовность благостного человека кого-то отпиздить и вернуться домой как ни в чём не бывало. Но гениями места в Калуге стали совершенно другие люди. Калуга была городом самозванцев — тропинку начал торить известный, хотя и второсортный персонаж. Здесь жил и пользовался почётом Лжедмитрий II, пока его не зарубил на охоте обиженный сподвижник Урусов. Могила его с почитанием содержалась в одном из соборов — дальнейшая судьба её неизвестна, а собор был, вестимо, разрушен.
Лжедмитрия убили в лесу через реку от музея космонавтики.
И это ключ к Калуге — не заточник Шамиль, не спички тут самостоятельного значения не имеют.
Мистика царит в этом городе, как не отмахивайся от неё топором Лаврентий. Мы въезжали в Калугу вечером и в дороге говорили о глобусах. Глобусы, известное дело, бывают разные. Раньше, при Советской власти, на спичках, что стоили тогда ровно одну копейку, изображали дом-музей Циолковского — с каким-то встроенным толстым тупым пенисом. Другой пенис поострее стоял
