— Кого?
— Джастина.
— Она что, с ума сошла?
— Ну, она же из Деррайзов. Помнишь, когда мы катались по пустоши, ты рассказала мне их историю?
— Да, помню.
— Ты говорила, что в их роду бывают сумасшедшие. Ну, Джудит сходит с ума… по своему мужу. Она думала, что он здесь, с тобой. Поэтому и ворвалась вот так. Разве ты не заметила, как она обрадовалась, когда увидела, что человек, с которым ты разговариваешь, это я, а не он?
— Но это же просто сумасшествие какое-то!
— Ну, в некотором роде, наверное.
— Ты хочешь сказать, что она ревнует Джастина ко мне?
— Она ревнует Джастина к любой привлекательной женщине, которая попадает в поле его зрения.
Я посмотрела на Меллиору. Она не могла скрыть от меня правды. Она любит Джастина Сент-Ларнстона — всегда любила. Мне стало не по себе.
Я больше не носила бабушке корзинок с едой. Представляю, как раскричались бы миссис Ролт или миссис Солт, вздумай я заговорить об этом. Но я по-прежнему находила время иногда повидать ее. В один из моих визитов бабушка спросила меня, не смогу ли я по дороге в Эббас занести ее травяной сбор для Хетти Пенгастер. Я знала, что Хетти — одна из ее постоянных покупательниц, и согласилась.
Именно поэтому в тот жаркий вечер я шла из дома бабушки на ферму Бартон, принадлежащую Пенгастерам. Я заметила, что в поле работает Том Пенгастер, и вспомнила, что Долл намекнула Дейзи, будто они с ним встречаются. Он будет хорошей парой для Долл, подумала я. Бартон — процветающая ферма, а Том, в отличие от его слабоумного брата Рубена, который перебивается случайными заработками, много работает и однажды унаследует ее.
Я прошла под высокими деревьями, на которых гнездились грачи. Каждый год в Бартоне отстрел грачей превращался в целую церемонию, а пироги с мясом грачей, которые пекла миссис Пенгаллон, повариха на ферме Бартон, считались истинным деликатесом. Один такой пирог обязательно отсылали в Эббас, и его благосклонно принимали. Совсем недавно миссис Солт рассказывала, как она подавала его со взбитыми сливками и как миссис Ролт съела слишком много, так что потом ей стало плохо.
Я подошла к конюшне — там были стойла для восьми лошадей и два денника — и направилась к хозяйственным постройкам. Я увидела голубятню; птицы ворковали, и казалось, будто они монотонно повторяют: «Гули-гули, пора гулять, пора гулять!»
Проходя мимо мостика, я столкнулась с Рубеном Пенгастером, который шел к голубятне с птицей в руках. В Корнуолле говорят, что в каждом стаде обязательно есть паршивая овца, — это означает, что кто-то сильно отличается от окружающих и воспринимается ими как неполноценный. Рубен был той самой паршивой овцой в семье Пенгастеров. Слабоумные всегда казались мне отталкивающими, и, хотя стоял ясный день и ярко светило солнце, я не смогла сдержать дрожь, когда Рубен подошел ко мне своей странной походкой. Лицо у него было пухлое, как у ребенка, глаза — ярко-голубые, а волосы — цвета соломы. Его опущенная челюсть и влажные приоткрытые губы выдавали в нем умственно отсталого.
— Привет! — воскликнул он. — Куда идешь?
Рубен гладил голубку по голове, и было заметно, что он больше сосредоточен на птице, чем на мне.
— Я принесла Хетти кое-какие травы, — ответила я.
— Травы для Хетти! — Он рассмеялся высоким детским смехом. — А зачем они ей? Чтобы сделаться красивой? — Выражение его лица стало воинственным. — Наша Хетти и без них красавица. — Он упрямо выдвинул нижнюю челюсть, словно готовился наброситься на меня за то, что я могу предположить обратное.
— Хетти сама должна решить, нужны ей эти травы или нет, — резко ответила я.
Снова зазвучал его детский смех.
— Да, правда, — согласился он. — Но Сол считает, что она — редкостная красавица.
— Ну, наверное, так и есть.
— Можно считать, она уже помолвлена, — продолжал Рубен с хитрой улыбкой на губах. Было совершенно очевидно, что он обожает свою сестру и гордится ею.
— Надеюсь, они будут счастливы.
— Будут. Сол — большой, хороший. Капитан Сол… Шахтеры с ним — как шелковые, с Солом-то. Если Сол говорит уйти — они уходят. Если Сол говорит прийти — они приходят. Мистер Феддер, наверное, не такой важный, как наш капитан Сол Канди.
Я была готова согласиться со всем, лишь бы отдать травы и поскорее уйти.
— А где Хетти сейчас? — спросила я.
— Ну, наверное, в кухне, со старой матушкой Пенгаллон.
Я заколебалась, раздумывая, не отдать ли ему пакет и попросить отнести его Хетти, но потом отказалась от этой идеи.
— Тогда я пойду разыщу ее, — сказала я.
— Я тебя отведу к ней, — пообещал Рубен и зашагал рядом со мной. — Гули-гули-гули, — бормотал он птичке и этим сразу напомнил мне, как Джо лежал на полке и лечил поломанную лапку птицы. Я обратила внимание, какие у Рубена большие руки и как нежно он держит голубя.
Он привел меня к задней двери фермы и глазами указал на коньковую черепицу, украшавшую крышу. У стены стояла лестница. Он, наверное, работал на крыше дома.
— Некоторые черепицы отвалились, — объяснил Рубен, подтверждая мою догадку. — Это нехорошо. А вдруг маленькие человечки придут в полночь поплясать? — Он снова рассмеялся своим высоким детским смехом, который начинал меня раздражать — да так сильно, что мне захотелось, чтобы этот слабоумный оставил меня в покое. Я знала, что он намекает на так называемые «дорожки пикси» — коньковые черепицы, по которым, как принято считать, пикси поднимаются ночью на крышу и танцуют там. Если эти черепицы поломаны или отпали, пикси злятся, а гнев пикси приносит в дом неприятности и неудачи. Мне показалось естественным, что человек, о котором говорят, что пикси отобрали у него разум, верит в подобные сказки.
— Но сейчас все в порядке, — продолжал Рубен. — Я об этом позаботился. А потом решил взглянуть на своих пташек.
Он провел меня через моечную с каменным полом в коридор, выложенный широкими каменными плитами. Потом распахнул дверь в огромную кухню с двумя высокими окнами и выложенным красной плиткой полом. Там был открытый очаг, большая печь и массивный обеденный стол. На дубовых балках висели свиные окорока, куски бекона и пучки трав.
За столом сидела миссис Пенгаллон и чистила картофель. С тех пор как умерла миссис Пенгастер, она служила на ферме поварихой и экономкой. Миссис Пенгаллон, крупная, спокойная женщина, выглядела непривычно грустной. Хетти Пенгастер тоже была здесь. Она гладила блузу.
— Ну и ну! — воскликнула она, как только мы вошли. — Боже милостивый! Неужто Керенза Карли? Какая честь! Заходите, если, конечно, снизойдете до таких, как мы!
