на дворе и отдохнут. Садык, подойди сюда, – подозвал Калык осматривавшего «поле битвы» Нагу.
– Говори, я слушаю, – отозвался тот, оставаясь на месте.
– Проследи, чтобы всё хорошо было. Встретимся утром и поговорим о деле.
Калык соскочил с коня, подал Амине руку, и они вместе вошли в её дом.
А Нага проводил их полным лютой ненависти взглядом:
– Отныне твоя звезда закатилась, «доблестный» Калык! Придётся посторониться, ибо моя как раз на всходе!
* * *
Соскользнув на животе с седла, Нага ввёл измученного коня в плохенький, свитый из веток талов и обтянутый кожей сарайчик, криво прилепившийся к юрте Албасты, и привязал рядом с его конём, сонно жевавшим рожь. Цыган Вайда сделал то же самое. Красавец жеребец Калыка на миг встряхнулся, повернул тонкую голову на гибкой шее и покосился на незнакомцев настороженно-пугливым глазом.
Нага вздохнул и громко выдохнул воздух через ноздри, как бы подражая коню. Поймав удивлённый взгляд цыгана, он лишь усмехнулся и шагнул к выходу.
Полог юрты Албасты оказался привязанным, и Наге не удалось сразу войти внутрь. Но тут же голос Калыка окликнул его, и вот полог распахнулся.
Албасты – Калык возлежал на подстилке, кинутой поверх двух волчьих шкур, а перед ним стояли блюда с холодной бараниной и дымящийся самовар.
– Ассалом алейкум, – прикрыв глаза, сказал Калык и протянул руку вошедшему Наге. – Как доехал? Ничего не случилось по дороге? – Он увидел вошедшего за Нагой Вайду и привстал на локте: – А это кто ещё с тобой?
– Это очень полезный для нас человек, – представил цыгана Нага. – Его зовут Вайда, и он может показать нам интересующую нас дорогу!
– Садитесь, – любезно предложил Калык, и Нага, меньше всего желавший смотреть на него, невольно поднял глаза и встретился с усталым взглядом. Видно, что-то мелькнуло в глазах Наги, потому что и глаза Калыка вмиг насторожились, потемнели. Но тут же он снова небрежно улыбнулся, подкладывая под бок себе подушку.
– Ну, рассказывай обо всём, – велел он. – Не упускай ничего, мне всё охота услышать!
– Всё так всё, – сказал, пожав плечами, Нага и скользнул взглядом по притихшему у входа цыгану. – Пожалуйста, слушай…
И он рассказал главарю сабарманов всё, что случилось с ним на базаре в Оренбурге. Рассказывая, Нага внимательно наблюдал за лицом Калыка, которое вытягивалось, морщилось и кривилось до тех пор, пока он не закончил.
– Выходит, ты выставил меня перед купцами самым отпетым негодяем? – спросил он, нахмурившись.
– Я преподнёс тебя так, чтобы ты соответствовал выбранному собою «имени», – ответил равнодушно Нага. – Насколько мне известно, Албасты – злой дух, а не прекрасный степной цветочек!
– А посланные с тобой мои люди? – спросил Калык. – Они-то чего промеж себя не поделили?
– Я и сам не понял, – пожал плечами Нага. – Может, опия втихаря обожрались, пока по степи скакали. Лукавить не буду, я не видел!
– А если нет? – Калык повернул к нему лицо с лихорадочно горящими глазами. – Оба посланных с тобой джигита были людьми покладистыми, а не забияками, как ты тут их только что описал!
– Значит, и Аллах их с радостью к себе принял, – зло отшутился Нага. – А с тобой они бы знаешь куда скатились?
Сказав это, он рассмеялся, точно хотел подёргать нервы Албасты. Но, вдруг сделавшись серьёзным, сказал:
– Давай лучше не покойных оплакивать, а о деле думать. Богатый караван завтра из Оренбурга на Хиву пойдёт! Надо быть глупцом, чтобы упустить такую возможность!
– А что я купцам предложить смогу? – засомневался Калык. – У меня рабов-то всего полтора десятка. Даже ради той высокой цены, которую назначил от моего имени ты, всё едино не стоит мараться.
– Ты что, так ничего и не понял? – воскликнул удивлённо Нага. – Я же тебе сказал, что караван пойдёт большой и богатый. Товара не будет, зато одних только верблюдов сто пятьдесят голов! Купец всегда из Оренбурга «пустым» в Хиву идёт. А вот по дороге пленников сотнями скупает!
– И ты думаешь…
– Золота при нём мешок, не меньше! – усмехнулся Нага. – Раз он за голову только одного пленника десять золотых монет дать может!
– Так ты предлагаешь напасть на караван? – догадался Калык.
– Конечно. Разве можно упустить такой подходящий случай, когда огромное богатство само плывёт тебе в руки?
– Тогда мне придётся взять всех своих людей, – озадаченно забубнил Калык. – А кто моё стойбище охранять будет? А пленных, что в яме сидят?
– Оставь человек пять, а остальных всех бери, – посоветовал Нага. – А пленных я бы отпустил или порубил. С ними теперь не будет времени возиться!
– Цыгана, которого с собой привёл, тоже заодно? – впервые улыбнулся Калык.
– Нет, он мне как брат! – вступился за Вайду Нага. – Да и пленных своих не руби и не отпускай. В свой отряд идти предложи. Нам теперь люди нужны будут!
– Хорошо. Я подумаю над твоими словами, – согласился Калык. – Теперь давай поговорим о главном!
– А что тут говорить! – воскликнул Нага, глядя в землистое лицо Албасты и схватив себя за горло, словно его душили боль и гнев. – Покончим с караваном и сразу «в гости» к Амине поскачем. А Вайда нам дорогу к ней в самый раз и укажет.
Калык и Нага одновременно посмотрели на притихшего цыгана.
– Да-да, конечно, – поспешил тот с заверениями. – Прямо к крыльцу подведу!
– Вот теперь вижу, что он человек полезный! – оживился Албасты и указал на стол. – А теперь ешьте и отдыхайте. Завтрашний день потребует от нас много сил и волнений!
* * *
Караван Ибрагима был готов отбыть в Хиву. Караван-баши заметно нервничал. Ибрагим то и дело бросал на него угрюмый взгляд, в котором было и недоумение.
– Не томи душу! Что беспокоит тебя?
– Чувство недоброе, хозяин. Хоть и налегке наши верблюды, можем не дойти до Хивы!
За долгие годы, что Ибрагим вёл торговлю с Оренбургом, пожалуй, впервые в обратный путь собирался он с тяжёлым сердцем. Слова, сказанные сабарманом на базаре, угнетали его. Однако отступать и выжидать уже не было времени. Оставалось только надеяться на милость Всевышнего!
Прикидывал Ибрагим так: «Последний раз я водил караван в Оренбург. Куплю попутно рабов у сабарманов, продам их в Хиве, и наберётся нужная сумма, которая обеспечит достойную жизнь мне и моей семье на многие годы!»
А пока Ибрагима грел кожаный мешок, спрятанный в тайном месте. Много раз пересчитывал он золотые монеты перед дальней дорогой на родину – две тысячи. Целое состояние!
Между тем неспокойное было время. У императрицы российской иссякло терпение по поводу бесчинства и разбоя азиатов, которые то и дело нападали и грабили караваны русских купцов. Но и хивинцы порой становились
