весом Твари, затрещали, но выдержали. Я удержал хватку на рукояти, продолжая вливать рунную силу в клинок.
Над головой раздался рев, от которого заложило уши. Механический скрежет перешел в визг агонии — пронзительный, нечеловеческий, выворачивающий душу наизнанку. Тварь тряслась всем телом, насаженная на копье словно бабочка, насаженная на булавку энтомолога. Ее лапы судорожно скребли по камням, а иглы на спине встали дыбом, готовые к последнему, отчаянному залпу.
Черно-красная кровь хлынула потоком из раны. Густая, вязкая, с резким запахом машинного масла, тухлых яиц и чего-то неописуемо чуждого. Она заливала меня с головы до ног, просачиваясь в каждую царапину, обжигая кожу будто кислота. Я закрыл глаза и рот, стараясь не дышать, но запах все равно проникал везде, вызывая рвотные позывы.
Тварь умирала тяжело. Даже смертельно раненая, она продолжала отчаянно бороться за жизнь. Передние лапы тянулись ко мне, пытаясь достать серповидными когтями, но ей мешали тяжелые валуны.
Агония длилась целую вечность. Или несколько минут — в такие моменты ощущение времени искажается. Я держался за копье, продолжая вливать Рунную Силу в меч, чувствуя, как тают ее запасы. Использование всех четырех рун одновременно выжигало энергию с катастрофической скоростью. Еще немного — и я потеряю сознание от истощения.
Агония длилась вечность. Или несколько минут — в такие моменты время теряет значение. Постепенно судороги стихли. Механический визг сменился хрипом, затем бульканьем. Последняя судорога — и Тварь замерла навсегда.
Я стоял под мертвой тушей, задыхаясь от усталости и вони. Кровь продолжала капать, но уже медленнее. В ушах звенело от крика Твари, а руки тряслись от напряжения.
— Псковский, ты живой⁈ — голос Свята донесся откуда-то сверху. — Не ранен?
— Выбраться помогите! — прохрипел я в ответ.
— Держись, мы сейчас! — крикнул Ростовский.
Через несколько секунд четыре сильные руки ухватили меня за предплечья. Выбираться было тяжело — мертвая Тварь навалилась всем весом, заблокировав узкое пространство между валунами. Но постепенно, сантиметр за сантиметром, парни вытащили меня на свободу.
Мы стояли на дне оврага, обняв друг друга за плечи и глядя на мертвую Тварь — грязные, окровавленные, измученные, но живые. И победившие. Массивная туша занимала почти все пространство между валунами, ощетинившись сотнями черных игл. Из раны в брюхе все еще сочилась кровь, собираясь в черную лужу.
— Я не верю, — выдохнул Свят. — Ты это сделал!
— Это было… — Ростовский замолчал, подыскивая слова. — Это было самое безумное, самое идиотское и самое впечатляющее, что я видел в жизни. И знаешь, — задумчиво произнес он после паузы, глядя то на меня, то на поверженное чудовище, — я начинаю верить, что мы действительно сможем дойти до конца этих удовых Игр!
— Главное — не сдохнуть по дороге, — добавил Свят с нервным смешком.
Я был залит вонючей кровью Твари с ног до головы, но ликовал и благодарил Единого за то, что он снова сохранил мне жизнь. О теории вероятности я старался не думать.
Глава 12
Истинная суть
Вечерний воздух в Крепости был влажным и терпким, в нем чудился запах крови. Темно-красное солнце медленно опускалось за зубчатые стены древнего сооружения, окрашивая камни в багрянец. Длинные тени расползались по полу главного зала, превращаясь в черные щупальца, тянущиеся к ногам собравшихся кадетов.
Я стоял между Святом и Ростовским, ощущая, как усталость свинцовой тяжестью наваливается на плечи. Каждая клеточка тела ныла от бесконечных тренировок и ночных вылазок. Но физическая усталость была ничем по сравнению с душевным истощением.
Все опостылело. Каждое утро я просыпался с мыслью о том, что нужно взять в руки меч. Каждый день проходил в ожидании очередного убийства. Каждую ночь я засыпал, считая трупы, оставленные за спиной.
Убийства превратились в рутину — такую же обыденную, как утренний подъем или вечерняя трапеза. Лагерь стал тюрьмой под открытым небом, где стены были невидимыми, но непреодолимыми. Твари, чьи предсмертные визги преследовали меня даже во снах, стали привычными противниками — не более страшными, чем тренировочные манекены.
Даже жажда мести — та самая, что заставляла меня вставать каждое утро и продолжать этот кровавый путь — постепенно блекла. Образ Апостольного князя Псковского, некогда пылавший в моем сознании ярким пламенем ненависти, теперь едва тлел, как угасающий уголек. Месть выцветала, превращалась в тусклое эхо былой ярости, в привычку, которую я тащил за собой, как тяжелую ношу.
Слева от меня стоял Тверской — мой лучший друг, прошедший через ад потери любимой и сумевший сохранить остатки человечности. Его темные волосы были влажными после душа, а капли воды на лице поблескивали янтарем в свете факелов. На левой кровоточила свежая царапина — след от когтей Твари, которую мы убили прошлой ночью.
Справа — Ростовский, которого после моих откровений о том, что я не сын, а враг князя Псковского, словно подменили. Прежняя агрессия, плохо скрываемая ненависть и постоянное желание досадить в каждой мелочи — все это исчезло, как утренний туман под лучами солнца. На смену пришло дружелюбие, иногда становящееся навязчивым и приторным. Он постоянно искал моего общества, словно пытаясь загладить месяцы открытой враждебности.
Я терпел его новообретенную привязанность. Понимал, что Юрию нужно время, чтобы перестроиться, принять новую реальность. Даже с Ладой уже две ночи не виделся, потому что проводил их со Святом и Юрием — мы охотились на Тварей, оттачивая навыки командной работы. Это было важнее свиданий, важнее поцелуев под звездами, важнее страстного шепота в темноте. По крайней мере, я пытался себя в этом убедить.
Впрочем, новых рун никто из нас не обрел. Твари были слишком слабыми, их смерть не давала достаточного резонанса для пробуждения новых рун. А на более опасную добычу мы пока не решались без поддержки всей команды — урок с Тварью в овраге был усвоен слишком хорошо.
Чему меня точно научили Игры — так это тому, что друзья в этом мире самая большая ценность. Гораздо большая, чем девушки. Даже если их любишь всем сердцем. Друг прикроет спину в бою, вытащит с поля боя, поделится последним куском хлеба. Друг не предаст ради лишней руны, не воткнет нож в спину ради мимолетной выгоды. В мире, где смерть подстерегает за каждым углом, такая верность стоила дороже любых клятв в вечной любви.
Массивные двери главного зала распахнулись с протяжным скрипом, который эхом прокатился под высокими сводами. Этот звук я слышал каждую неделю, и каждый раз он заставлял сердце сжиматься.
