одном пароходе, что русские белые никогда не издеваются над негром, но он не верил ему. Белые — всегда белые. Но теперь, когда русский капитан просит прощения, что помешал ему ловить рыбу, он верит этому. Это первый белый, который говорил с ним по-человечески. И этот белый большой человек — капитан. Теперь до конца своей жизни он будет хранить это воспоминание и расскажет всем, кого увидит, что белый русский капитан говорил с ним и извинился перед ним, как перед равным.
Пока переводчик говорит, все кивают головами, как бы подтверждая правильность его слов.
С пыхтением подходит катер и останавливается около конца пристани. Глубоко взволнованный, подхожу к нашему соседу, желаю ему хорошего улова и, пожав ему руку, направляюсь за Мельдером к катеру. Уже стоя в катере, мы оборачиваемся: рыболовы кучкой стоят на пристани и смотрят нам вслед. Впереди всех стоит наш негр, прижимая левой рукой свою правую руку к сердцу. Mоторист запускает мотор, и катер отходит от стенки. Мы машем на прощание руками.
На душе очень горько. До какой степени унижения нужно довести человека, чтобы обычная фраза, простое извинение показались ему чем-то таким, о чем он будет вспоминать всю жизнь.
Мои невеселые размышления прерывает Мельдер. Как всегда он лаконичен:
— «Псков» снимается.
Действительно, медленно разворачиваясь, «Псков» снимается с якоря. Из его трубы валит дым. И тут я вспоминаю, что сегодня вечером собирался съездить в гости на «Псков». Счастливые люди, они, вероятно, пойдут сейчас домой в Советский Союз, а мы только через четыре-пять месяцев бросим якорь у наших берегов. Рядом вырастает борт «Кальмара», и Мельдер, кивнув мне головой, поднимается по трапу. Затем катер направляется к «Кораллу». «Псков», уже дымя, быстро идет к выходу с рейда, и я с грустью смотрю ему вслед. Когда я вновь поворачиваюсь к «Кораллу», на вантах замечаю несколько фигурок. Это матросы тируют стоячий такелаж. Под кормой на беседке висит Гаврилов, его легко узнать по широкоплечей фигуре и светлым курчавым коротким волосам, он поправляет название судна и порт приписки. Еще несколько минут, и я на палубе своего судна. Страшный город остался позади.
* * *
Рано утром следующего дня, 12 июня, к борту «Коралла» подходит катер, таща за собой на буксире большую лодку, полную оборванных жалких фигур. Эго были заказанные мною вчера рабочие, которые будут конопатить палубу над надстройкой. Необходимость этих работ была не полностью подтверждена во время ливня, когда едва не случился пожар, но сделать это своими силами из-за малочисленности экипажа при короткой стоянке невозможно.
Катер швартует лодку к борту и швартуется сам. На борт поднимаются трое: полицейский на смену ночевавшему у нас, толстый негр в фетровой шляпе и с короткой палкой в руках и шипчандлер. Полицейские обмениваются несколькими фразами, и сменившийся спускается в катер. Толстый негр подходит к борту в том месте, где стоит лодка с рабочими, и начинает что-то кричать сидящим в ней. Шипчандлер объясняет, что рабочими будет командовать надсмотрщик «мистер Самбо», и если мы заметим, что они плохо работают, нужно только сказать «мистеру Самбо», и он научит их, как нужно работать. Затем он сообщает, что баржа с водой будет подана к борту завтра с утра и в это же время будет завезено все заказанное нами продовольствие.
Сообщив все это, он что-то повелительно кричит, обращаясь к надсмотрщику, и спускается в катер. Сейчас же надсмотрщик подает какую-то команду, и рабочие из лодки начинают по одному подниматься на палубу. Последний передает наверх ворох пакли, два больших котелка для варки смолы, небольшой железный бочонок со смолой и разные инструменты, нужные для работы. С удивлением и грустью разглядываю этих «рабочих», кучкой стоящих около борта. Почти все они в страшном рванье, без шапок и чрезвычайно худы. Выделяются только двое в синих комбинезонах и синих беретах, оба в очках, на ногах у них сандалии. Очевидно, эти что-то вроде мастеров.
За моей спиной стоят матросы и мотористы и также разглядывают прибывших.
— Как они будут работать? Ведь они едва на ногах держатся, — говорит Олейник. Все остальные молчат.
В это время старый негр пытается снять с планшира бочонок со смолой и, не удержав его, роняет на палубу. Быстро нагибаясь, он пытается поднять бочонок, но, потеряв равновесие, падает, сильно ударившись грудью о бочонок. Тотчас «мистер Самбо» делает шаг вперед и замахивается на неудачника своей короткой палкой. Несчастный съеживается, ожидая удара. Стоящий неподалеку полицейский равнодушно смотрит на эту дикую сцену, как на нечто обычное, само собой разумеющееся. Но надсмотрщик не успевает ударить. Не успеваю и я произнести ни одного слова, как неожиданно из-за моей спины выскакивает Гаврилов, делает два больших шага, плечом отталкивает надсмотрщика и, нагнувшись, легко поднимает бочонок и ставит его на трюм.
Надсмотрщик начинает что-то кричать, и полицейский бросается к нему на помощь.
Скандал готов разгореться. Тогда я вмешиваюсь и объясняю надсмотрщику, что палуба советского судна — это часть советской территории, и я как капитан советского судна категорически запрещаю бить людей у меня на судне, и что, если он не может руководить работами иначе, я буду вынужден просить агента прислать мне другого надсмотрщика.
Угроза производит должное впечатление, «мистер Самбо», кланяясь, говорит, что без палки с этими людьми работать нельзя, так как они страшно ленивы, но что он постарается обойтись на судне без побоев. Потом они обмениваются с полицейским несколькими фразами, и полицейский отходит от группы молча стоящих негров. Подзываю Мельникова и прошу его показать рабочим, что нужно конопатить и где можно разогревать смолу, а сам ухожу в каюту. Проходя мимо буфета, прошу прислать ко мне Гаврилова и Сергеевa.
Через несколько минут они уже у меня в каюте. Я говорю Гаврилову, что разделяю его возмущение поведением надсмотрщика, но предупреждаю — мы не должны забывать, что находимся в чужой стране и что подобный поступок может привести к крупному скандалу и провокации.
Выслушав меня, Гаврилов говорит:
— Честное слово, не мог удержаться. Я потому и схватил бочонок, что разрядка была нужна. Если бы я не схватил его, то этому толстому черту дал бы так, что он и костей не собрал бы. Понимаю, что так делать нельзя, но просто не совладал с собой. А на берег, если у них там все так, то мне действительно лучше не ходить.
Я отпускаю его, посоветовав впредь
