А теперь, если не возражаете, мне нужно поработать, чтобы Эдуард Валентинович со своими ребятами мог пройтись по территории.
– Работайте.
Следователь отходит к ленте оцепления. Патрульный поднимает ее, давая Черному выйти. На удивление, любопытных немного.
Черный оглядывается. Место вполне уединенное, хотя просматривается из окон домов. Ни о каких камерах здесь можно и не мечтать. «Кто-то же видел. Кто-то же должен был видеть эту тварь, – думает Николай. – Сколько нужно времени, чтобы вытащить тело из машины и уложить его так?»
* * *
Он был похож на порочного ангела. Сразу выделялся из компании приятелей. Яркая одежда, яркая улыбка с хищными зубами. Правильные черты лица и ясные голубые глаза. Такие нравятся женщинам. Они очаровывают, притягивают, с ними приятно общаться. И они это знают. Выбор был очевиден и предсказуем.
Мужчина с внешностью Купидона и вампирскими клыками очень скоро пожалел, что решил пройтись от бара домой вместо того, чтобы вызвать такси. Теплый апрельский вечер обманул его.
Пришлось действовать осторожно. Этот экземпляр был достоин особенной фотографии. Сама его сущность приготовила сюжет. Вдохновение растекалось по крови, наполняя смыслом и светом.
Это было то, чего он ждал. Что ж, еще немного, и они все тоже увидят…
* * *
– Где вас носят черти? – раздраженно спрашивает Черный оперативников.
– В смысле? Мы получили вызов и сразу приехали! – возмущается Тихомиров. – Че там?
– Труп там!
– А я думал, нас на чай пригласили, – хмыкает Витек, которого Черный бесит тем сильнее, чем чаще Катя о нем упоминает.
– Я бы попросил!
– Я бы тоже! Мы здесь, чего орать?
– Вы отдаете себе отчет, с кем и как разговариваете? Вы в моем подчинении!
– Но не в вашей власти.
Мужчины готовы сцепиться. Они стоят слишком близко и говорят приглушенно, но напряжение последних дней действует на обоих так, что хватило бы малейшей искры, чтобы вспыхнуло пламя. Оба стоят, набычившись, стараясь подавить друг друга взглядом. Смородинова не знает, чью сторону выбрать. С Витьком они работают вместе уже лет семь или восемь. А Черного она любит, признает это и уже не пытается ничего с этим поделать.
– Вас снимают, – предупреждает Катя, заметив журналистов.
Черный разворачивается к ППСникам и гаркает, выплескивая весь негатив:
– Патруль! Уберите посторонних!
«Черт! – ругается про себя Николай. – Черт!» Все их действия были записаны. И этому никак уже не помешать. Черный не сомневается, что Фирсова не упустит возможность снова выставить его в дурном свете. И ему снова позвонит Максим Игоревич, снова будет высказывать, требовать быть лояльным и сдержанным. Черный заранее морщится.
Нет, он не собирается прогибаться под какую-то журналистку и уж тем более – под оперативников. Если кто-то заслужит такого отношения к себе, то это не проблема следователя. В конце концов, он делает свою работу и старается делать ее хорошо.
* * *
От фотографии веет жутью. Той самой, от которой пробирает даже самого бесчувственного циника. Кажется, на подобное способен лишь психопат, совершенно лишенный какой-либо эмпатии.
– Или гений, – говорит сам себе Черный.
Николай заканчивает крепить ряд фотографий на стене напротив своей кровати. Последняя – копия уложенного в ногах трупа снимка. Обнаженный мужчина лежит на спине. Его руки вытянуты вдоль тела ладонями вверх. Глубокие разрезы вспарывают мышцы, обнажая желтоватые кости. Кожа со спины срезана двумя лоскутами, держащимися лишь на плечах, вывернута двумя ошметками к голове.
– Это же крылья, – сказала Смородинова, увидев тело. – Он сделал ему крылья.
Мысль о крыльях не приходила Черному в голову.
– А руки? Не хватило срезанных мышц?
– Это бессилие, – подсказал вставший рядом Миронов.
Черный посмотрел на судмеда.
– Думаете?
– Не берусь утверждать наверняка, – разводит руками Миронов. – Сейчас Эдуард Валентинович закончит, и я буду готов его забрать.
Сейчас, сидя в тишине пустой квартиры и глядя на фотографию, Черный снова и снова прокручивает в голове слова Кати и Сергея Алексеевича. Пытается ли маньяк что-то сказать им своими снимками? Дает ли какие-то скрытые подсказки, способные указать на него?
На фотографии, которую сделал убийца, неизвестный мужчина лежит в такой же позе, в какой его нашли, только на знакомом уже дощатом полу. Кожаные крылья обагрены по краям свежей кровью. Над головой из колючей проволоки выложено подобие нимба. Верхняя губа трупа немного задрана, обнажая длинные клыки. Грубо, прямолинейно. Жесткий свет нескольких источников ломает тени, делает их острыми и четкими. Тот, кто это сотворил, точно знал, какого эффекта хотел добиться.
Черный ложится на кровать прямо в одежде. Он слишком устал за этот день. Устал от людей, от бумаг, от своей глупости – вспомнил про захлопнувшуюся дверь, только оказавшись перед ней. Устал от своего бессилия перед этим делом. А ведь Николаю казалось, что он навсегда оставил чувство беспомощности в далеком прошлом.
* * *
Мальчик беспомощен.
Не то чтобы он не может постоять за себя. Как бы его ни зажимали в угол, сколько бы человек ни стояло напротив, он сжимает кулаки и готов стоять столько, сколько сможет. Но, конечно, у него не получается держаться вечно, он ни разу не побеждал в драках. Отчаянно лупит кулаками со стертыми костяшками и въевшейся грязью. Пинается со всей силы, не сдерживая себя, желая всем своим существом нанести противникам как можно более болезненный удар. Достать их! Достать и увидеть, как течет их кровь, как рвутся их вещи, как они падают на грязный талый снег и пачкаются. Хочется хоть раз выстоять. Но их всегда больше. И на место одного, получившего кулаком в нос, приходят другой и третий. Его подло подсекают, нападают со спины, кидают снежки в лицо. С этим, со стаей, ничего нельзя поделать.
Беспомощность – вот, что он чувствует долгие годы. Месяцы и дни, растянутые на века, отпечатываются в его сознании, четко давая понять, что люди жестоки. И особенно жестоки с теми, кто слабее, кто в меньшинстве.
Его пытаются сломать. Так, чтобы мальчик, уже подросший настолько, чтобы самому пытаться заработать на еду, перестал тянуться к жизни. Чтобы прогнулся, стал прятать глаза, втянул голову в плечи и на каждый окрик и насмешку вздрагивал всем телом. Ведь за него никто не спросит. Никто не предъявит. Это так удобно, так безопасно, так весело!
Вечное недоедание, драки и непосильные физические нагрузки скрутили из мышц мальчика тугие канаты. Он стал жестким, будто спаянным из металла. Между бровей рано пролегла морщинка, а на лице отпечаталось мрачное выражение. Не без удовольствия мальчик как-то подметил, что те, кто его бьет, стесывают костяшки не меньше. И все равно, в глубине души он
