чувствует, как беспомощность и ненужность наполняют его существо. Внутри себя он корчится от одиночества и невозможности что-либо изменить по своему лишь желанию. Эта жизнь порой кажется ему настолько жестокой, бесполезной, лишенной всяческого смысла, что выход в открытое окно на самом высоком этаже дома видится наилучшим концом.
Только одна мысль удерживает мальчика от крайнего шага. «Когда-нибудь, – твердит он себе посреди ночи, когда тяжесть бытия давит особенно сильно, грозя размазать его по кое-как выстиранному в холодной воде постельному белью, – когда-нибудь это все закончится».
А еще – слова деда, которые тот любил повторять:
– В любой ситуации ты должен оставаться человеком. Будь человеком, несмотря ни на что, и все остальное у тебя будет по-человечески.
Мальчик тогда был слишком мал, чтобы понимать до конца слова любимого деда, но кивал. Смотрел, как дед затаскивает пьяную мать на диван, снимает с нее обувь, укрывает пледом. Вздыхает и мягко улыбается. Единственный в его жизни Настоящий Человек.
– Когда я вырасту, я тоже буду человеком, – говорил деду мальчик.
Дед трепал внука по светло-русым волосам, и от этого становилось тепло. Это давало уверенность в том, что все хорошо и надежно.
* * *
– Доброе утро, Сергей Алексеевич, – приветствует Черный судмеда.
– Доброе утро, – отзывается, вставая из-за стола, Миронов. – Вы ранняя пташка.
– Просто была кошмарная ночь, – признается Черный. – Снилась всякая белиберда.
– С нашей работой это неудивительно. Хотите, посоветую таблетки? Ничего сильного, чтобы не давало побочек, просто препарат на травах.
– Нет, спасибо, – отказывается Николай, не любящий таблетки ни в каких вариантах. – Мы можем приступать?
Миронов, конечно, человек, с которым интересно поговорить, но следователю не терпится посмотреть на труп под светом ламп и послушать эксперта.
– Пройдемте.
Сергей Алексеевич проводит Черного мимо секционного зала в трупохранилище. Название навевает непосвященным мысли об огромном складе, заваленном телами до потолка. Однажды Павлик даже нарисовал что-то подобное, наслушавшись отцовских рассказов. После этого Наталья учинила настоящий скандал, и сказки про вскрытия прекратились на целую неделю. Зал походит скорее на современную камеру хранения где-нибудь на вокзале. Хромированные квадратные дверцы по всей стене в три ряда. Мерный гул компрессоров, гоняющих холодный воздух. Здесь всегда гораздо прохладнее, чем в остальном бюро. А привыкшие ко всему и небрезгливые эксперты и санитары иной раз хранят продукты в свободных от тел ячейках.
Миронов выдвигает металлические носилки.
– Вот здесь наш ангел.
– Почему ангел?
– Ну а кто?.. Вы уж простите мою излишнюю поэтичность, – смущается Миронов. – Знаете, иногда я не могу контролировать творческую сущность, которая из меня так и прет. Хе-хе, да. А тут еще и постоянная подготовка к выставке дает о себе знать.
– Это, наверное, изрядно волнует?
– Не то слово! А еще ведь нужно привести картины в достойный вид, продумать их расположение, чтобы они гармонировали, дополняли друг друга. К тому же я рисую на загородной даче, чтобы домашние не дышали всеми этими растворителями. Езжу туда-сюда челноком.
– Но это ведь приятные хлопоты?
Черный старается быть вежливым. Миронов ему действительно нравится, но вот сейчас пустая болтовня – не к месту. Ой как не к месту! В любой другой день Николай бы с удовольствием послушал про картины, которые у Миронова получаются действительно хорошо, и про подготовку к выставке. Но не сейчас.
– Не скрою, – улыбается Сергей Алексеевич. – Однако мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне. Если хотите, продолжим позже. Могу даже свозить вас к себе в мастерскую. Мозгу тоже нужно переключаться.
– Я подумаю об этом. А сейчас, извините, нам действительно лучше вернуться к работе.
– Хорошо, – кивает судмед.
Миронов натягивает перчатки, вынутые из кармана безупречно белого халата. Из-за ворота и незастегнутой верхней пуговицы выглядывает черная футболка с мелкими пляшущими скелетиками, показывающими рокерскую козу. Мельком глянув на следователя, Сергей Алексеевич убирает простыню, покрывающую труп.
– Итак, я готов отвечать на ваши вопросы.
– Мы можем быть уверены, что это сделал тот же человек? Манера нанесения порезов? Орудие?
Вопрос занимает Черного с той самой секунды, как он увидел тело на асфальте.
– Насчет орудия вам Эдуард Валентинович ответит. Я ему отдал соскоб с ран. Но использован с точностью до девяноста процентов медицинский скальпель. Маловероятно, что это тонкий заточенный нож. Очень чисто сделано.
– Что по крови?
– Наш ангел не совсем чист – анализ дал положительный результат на опиаты. В течение трех последних месяцев он что-то употреблял.
– А в момент смерти?
– Нет. Никаких наркотиков. Хотя, должен вам сказать, крови в нем практически не осталось.
– Он ее спустил?
– Позволил вытечь, так будет правильнее, – подтверждает Миронов. – Вероятно, чтобы не запачкать машину.
Николай кивает и склоняется над трупом, вглядываясь в мертвое лицо мужчины. Ни одна мышца не сведена гримасой боли. Спокойное и безмятежное лицо уснувшего человека.
– Что в желудке? Анализ готов?
– В желудке – желудочный сок, – разводит руками Миронов. – Даже в кишечнике пусто. Я бы сказал, идеально пусто.
Хочется выругаться. Черный выпрямляется, резко проводит ладонью по волосам. Эта тварь – по-другому он никак не может назвать убийцу – где-то удерживала свою жертву, обездвиживала, морила голодом и, возможно, делала промывание. Все для того, чтобы у следствия не было ни единой зацепки.
– И он вымыт? – уточняет Николай, уже зная ответ.
– Относительно. Налипло, конечно, кое-что с улицы. А так стерильно. Семен сказал, что почуял запах спирта.
– Семен? – поднимает бровь Черный.
– Санитар мой. Отличный парень, хотя и нелюдимый. Да вы его уже видели.
– Угу.
Николай тут же забывает про санитара.
– Да, единственное, что хочу вам показать. Посмотрите, как неаккуратненько вот здесь.
Миронов жестом приглашает следователя снова склониться над телом. Двумя пальцами судмед раздвигает застывшие мышцы на правой руке покойного. Красное мясо, желтоватая кость. Черный не знает, на что ему надо обратить внимание.
– Ну как же? – удивляется Миронов. – Вот! Вот здесь!
Свободной рукой Сергей Алексеевич вынимает из кармана фонарик и светит в рану. Узкий луч света работает как указка. Николай смотрит на Миронова.
– Бороздки?
– Бороздки, – подтверждает тот. – На самом деле ничего не значат. У покойного врожденный дефект кости, и она была задета, вероятно, по чистой случайности. Но, согласитесь, это несколько портит идеальную картинку.
– Вы думаете, он стремился к идеалу?
– Я считаю, да. Но это сугубо мое мнение. Следователь вы, вам и делать окончательные выводы. Но я думаю, он, несомненно, обладает превосходным художественным вкусом.
– Как вы можете так говорить? – изумляется Николай. – Он убивает людей! Точка! Убийства, какие бы они ни были, не могут быть красивыми!
Миронов поджимает губы. Видно, что судмед не ждал такого эмоционального ответа
