не там ли Бизонетт».
«Я бы поехал с тобой, – ответил я, – но я должен беречь все силы, какие у меня есть».
Послеполуденное время наконец тянулось. Я занимался чисткой своего ружья и пистолетов и прочими приготовлениями к путешествию. После ужина Генри Шатийон и я лежали у огня, обсуждая достоинства этого восхитительного оружия, ружья, в обращении с которым он мог бы поспорить с самим Кожаным Чулком.
Было поздно, прежде чем я завернулся в свое одеяло и лег на ночь, положив голову на седло. Шоу не вернулся, но это не вызвало беспокойства, ибо мы предположили, что он встретил Бизонетта и проводит с ним ночь. Последние день-два я прибавлял в силе и здоровье, но около полуночи приступ боли разбудил меня, и несколько часов у меня не было никакого желания спать. Луна дрожала на широкой груди Платта; не было слышно ничего, кроме тех низких необъяснимых звуков, подобных шепоту и шагам, которые никто, кто провел ночь в одиночестве среди пустынь и лесов, не затруднится понять. Когда я засыпал, знакомый голос, кричавший издалека, снова разбудил меня. Быстрый шаг приблизился к лагерю, и Шоу пеший, с ружьем в руке, поспешно вошел.
«Где твоя лошадь?» – сказал я, приподнимаясь на локте.
«Пропала!» – сказал Шоу. – «Где Делорие?»
«Вон там», – ответил я, указывая на бесформенную массу одеял и бизоньих шкур.
Шоу тронул их прикладом своего ружья, и тут же вскочил наш верный канадец.
«Ну же, Делорие; разожги огонь и достань мне чего-нибудь поесть».
«А где Бизонетт?» – спросил я.
«Бог ведает; на Хорсшу-Крике никого нет».
Шоу вернулся к месту, где мы стояли лагерем двумя днями ранее, и, не найдя там ничего, кроме пепла наших костров, привязал свою лошадь к дереву, пока купался в ручье. Что-то испугало его лошадь, та сорвалась, и два часа Шоу тщетно пытался поймать ее. Приближался закат, а до лагеря было двенадцать миль. Поэтому он оставил попытку и отправился пешком, чтобы присоединиться к нам. Большая часть его опасного и одинокого пути была проделана в темноте. Его мокасины были изношены в лохмотья, а ноги сильно порезаны. Тем не менее он сел есть с обычным для своего нрава спокойствием, нимало не смущенный своим несчастьем, и мое последнее воспоминание перед тем, как заснуть, было о Шоу, сидящем скрестив ноги перед огнем и курящем свою трубку. Лошадь, кстати, была найдена следующим утром Генри Шатийоном.
Когда я проснулся снова, в воздухе был свежий влажный запах, серая полумгла окутывала прерию, а над ее восточной гранью тянулась полоса холодного красного неба. Я позвал людей, и через мгновение огонь ярко пылал в тусклом утреннем свете, и готовился завтрак. Мы уселись вместе на траве, за последнюю цивилизованную трапезу, которой Раймонду и мне суждено было насладиться в течение некоторого времени.
«А теперь введите лошадей».
Моя маленькая кобылка Полина скоро стояла у огня. Она была быстрым, выносливым и ласковым животным, названным в честь Поля Дориона, у которого я приобрел ее в обмен на Понтиака. Она не выглядела так, будто экипирована для утренней увеселительной прогулки. Спереди на черном высоком горном седле были прикреплены кобуры с тяжелыми пистолетами. Пара седельных сумок, туго свернутое одеяло, маленький сверток индейских подарков, завязанный в бизонью шкуру, кожаный мешок с мукой и меньший с чаем – все было прикреплено сзади, и длинная повадка была обмотана вокруг ее шеи. У Раймонда был крепкий черный мул, экипированный подобным же образом. Мы набили наши пороховницы до отказа и сели верхом.
«Я встречусь с тобой в форте Ларами 1 августа», – сказал я Шоу.
«То есть, – ответил он, – если мы не встретимся раньше. Думаю, я последую за тобой через день-другой».
Это он в самом деле попытался сделать, и ему бы удалось, если бы он не столкнулся с препятствиями, против которых его решительный дух был бессилен. Через два дня после того, как я покинул его, он отправил Делорие в форт с телегой и багажом и отправился в горы с Генри Шатийоном; но страшная гроза залила прерию и почти стерла не только наш след, но и след самих индейцев. Они шли вдоль подножия гор, в неведении, в каком направлении двигаться. Они разбили лагерь там, и утром Шоу обнаружил, что отравлен плющом так сильно, что путешествовать для него стало невозможно. Поэтому они неохотно повернули обратно к форту Ларами. Конечности Шоу распухли вдвое против обычного размера, и он ехал, испытывая сильную боль. Они снова разбили лагерь в двадцати милях от форта и достигли его рано следующим утром. Шоу лежал серьезно больным неделю и оставался в форте, пока я не присоединился к нему некоторое время спустя.
Вернемся к моей собственной истории. Мы пожали руки нашим друзьям, выехали на прерию и, взбираясь по песчаным ложбинам, прорытым в склонах холмов, достигли высоких равнин наверху. Если бы на эту землю было наложено проклятие, она не могла бы иметь вида более мрачного и заброшенного бесплодия. Там были крутые изломанные холмы, глубокие ложбины и широкие равнины; но все одинаково ослепительно сверкало невыносимой белизной под палящим солнцем. Страна, словно иссушенная жарой, потрескалась на бесчисленные расщелины и овраги, которые немало препятствовали нашему продвижению. Их крутые склоны были белыми и обнаженными, и по дну мы несколько раз обнаруживали широкие следы ужасного гризли, нигде не более обильного, чем в этой области. Гребни холмов были тверды, как камень, и усыпаны галькой из кремня и грубого красного яшмы; глядя с них, не было ничего, что бы нарушало пустынное однообразие вида, кроме кое-где сосны, цепляющейся на краю оврага и протягивающей свои грубые, косматые ветви. Под палящим зноем эти меланхоличные деревья распространяли свой особый смолистый аромат в знойном воздухе. Было что-то в нем, когда я приближался к ним, что воскрешало старые ассоциации; покрытые соснами горы Новой Англии, пересеченные в дни здоровья и бодрости, вставали как реальность перед моим воображением. Проходя эту засушливую пустыню, я терзался болезненной жаждой, вызванной моим недугом, и думал с тоскливым желанием о хрустальном сокровище, льющимся с такой расточительной щедростью с наших тысяч холмов. Закрыв глаза, я более чем наполовину верил, что слышу глубокое бульканье и журчание вод в недрах затененных скал. Я мог видеть их темный лед, сверкающий далеко внизу среди расщелин, и холодные капли, сочащиеся с длинных зеленых мхов.
Когда наступил полдень, мы нашли маленький ручей с несколькими деревьями и кустами; и здесь мы отдохнули час. Затем мы путешествовали дальше, руководствуясь солнцем, пока, прямо перед закатом, не достигли другого ручья, называемого Биттер-Коттонвуд-Крик. Густая поросль кустов и старых, истомленных бурями деревьев росла через промежутки вдоль его берега. Возле подножия одного из деревьев мы бросили свои седла и, спутав ноги нашим лошадям, отпустили их пастись. Маленький ручей был чист и быстр и мелодично бежал по своим белым пескам. Маленькие водяные птички плескались на мелководье, наполняя воздух своими криками и хлопаньем крыльев. Солнце как раз садилось среди золотых и багряных облаков за горой Ларами. Я хорошо помню, как лежал на бревне у края воды и наблюдал за беспокойными движениями маленьких рыбок в глубоком тихом уголке внизу. Странно сказать, я, казалось, набрался сил с утра и почти чувствовал возвращение здоровья.
Мы развели наш костер. Наступила ночь, и волки начали выть. Один низкий голос начал, и ему отвечали грозными откликами с холмов, равнин и лесов вдоль ручья выше и ниже нас. Такие звуки не должны и не нарушают сон в прерии. Мы привязали кобылу и мула прямо у наших ног и не просыпались до рассвета. Затем мы отпустили их, все еще спутанных, пастись час перед отправлением. Мы готовили нашу утреннюю трапезу, когда Раймонд увидел антилопу в полумиле расстояния и сказал, что пойдет и подстрелит ее.
«Твое дело, – сказал я, – присматривать за животными. Я слишком слаб, чтобы сделать много, если с ними что-нибудь случится, и ты
