маленького ручья, и здесь в течение всего следующего дня мы лежали в ожидании Бизонетта, но Бизонетт не появлялся. Здесь же двое наших друзей-трапперов покинули нас и отправились к Скалистым горам.
На второе утро, отчаявшись в приходе Бизонетта, мы возобновили путь, пересекая унылую и мрачную монотонность опаленных солнцем равнин, где не было видно ни единого живого существа, кроме попадавшихся тут и там антилоп, летевших перед нами как ветер. Когда наступил полдень, мы увидели необычайное и самое желанное зрелище: богатую и пышную рощу деревьев, отмечавшую течение маленького ручья по имени Хорсшу-Крик. Мы радостно повернули к нему. Там были высокие и раскидистые деревья, стоявшие на большом расстоянии друг от друга и поддерживающие густой полог листьев над поверхностью богатой, высокой травы. Ручей бежал быстро, чистый как хрусталь, сквозь лоно леса, сверкая над ложем из белого песка и вновь темнея, когда вступал в глубокий грот из листьев и ветвей. Я был совершенно измотан и бросился на землю, едва способный двигаться. Весь тот послеполуденный день я лежал в тени у ручья, и эти светлые леса и сверкающие воды связаны в моей памяти с воспоминаниями о слабости и полном изнеможении. Когда наступила ночь, я сел у огня, жаждая с такой силой, которую в этот момент с трудом могу себе представить, какого-нибудь мощного стимулятора.
Утром над нами взошло столь же великолепное солнце, какое когда-либо озаряло ту пустынную глушь. Мы двинулись вперед и скоро были окружены высокими голыми холмами, сплошь покрытыми с верху донизу кактусами-опунциями и другими кактусами, похожими на цепляющихся пресмыкающихся. Перед нами лежала равнина, плоская и твердая, почти без следов травы, и ряд высоких уродливых деревьев ограничивал вид впереди. Не было ни вида, ни звука человека или зверя, или любого живого существа, хотя за этими деревьями находилось долгожданное место сходки, где мы лелеяли надежду найти индейцев, собравшихся тысячами. Мы смотрели и прислушивались с тревогой. Мы устремились вперед с максимальной скоростью и заставили своих лошадей пробиваться сквозь деревья. За ними были небольшие заросли, со скудным ручейком, ползущим посередине; и когда мы продирались сквозь податливые ветви, олени вскакивали справа и слева. Наконец мы мельком увидели прерию по ту сторону. Вскоре мы выехали на нее и увидели не равнину, покрытую лагерями и кишащую жизнью, а обширную нетронутую пустыню, простирающуюся перед нами на лиги за лигами, без куста или дерева или чего-либо живого. Мы осадили коней и дали волю ветрам нашим чувствам относительно всего коренного народа Америки. Наше путешествие было напрасным и хуже чем напрасным. Что до меня, я был раздосадован и разочарован сверх всякой меры; ибо я хорошо знал, что небольшое обострение моей болезни сделает этот неверный шаг необратимым и сделает совершенно невозможным эффективно осуществить замысел, который заставил меня проделать трудное путешествие в три-четыре тысячи миль. Чтобы укрепить себя как можно лучше против такой случайности, я решил, что ни при каких обстоятельствах не попытаюсь покинуть страну, пока моя цель не будет полностью достигнута.
А где же были индейцы? Они собрались в большом числе в месте примерно в двадцати милях отсюда, и там в тот самый момент они были заняты своими воинственными церемониями. Недостаток бизонов в окрестностях Ла-Бонта, который сделал бы их запас провизии скудным и ненадежным, вероятно, помешал им собраться там; но обо всем этом мы ничего не знали до нескольких недель спустя.
Шоу стегнул свою лошадь и поскакал вперед; я, хотя и был гораздо более раздосадован, чем он, не был достаточно силен, чтобы воспользоваться этим удобным выходом для своих чувств; поэтому я следовал спокойным шагом, но в отнюдь не спокойном настроении. Мы подъехали к одинокому старому дереву, которое казалось единственным местом, пригодным для лагеря. Половина его ветвей была мертва, а остальные были так скудно покрыты листьями, что отбрасывали лишь скудную и жалкую тень, и лишь старый скрученный ствол давал достаточную защиту от солнца. Мы бросили наши седла в полосу тени, которую он отбрасывал, и сели на них. В безмолвном негодовании мы оставались, покуривая, час или более, передвигая свои седла вслед за движущейся тенью, ибо солнце было невыносимо жарким.
Глава XIII
В поисках индейцев
Наконец мы достигли Ла-Бонта, к которому так долго были обращены наши взоры. Из всех томительных часов те, что прошли между полуднем и закатом дня, когда мы прибыли туда, могут поспорить в изысканности дискомфорта. Я лежал под деревом, размышляя о том, какой курс избрать, наблюдая за тенями, которые, казалось, не двигались вовсе, и за солнцем, остававшимся застывшим в небе, и каждое мгновение надеясь увидеть людей и лошадей Бизонетта, появляющихся из леса. Шоу и Генри отправились в разведывательную экспедицию верхом и не возвращались до заката солнца. В их лицах и в принесенных ими новостях не было ничего особенно обнадеживающего.
«Мы были в десяти милях отсюда, – сказал Шоу. – Мы взобрались на самый высокий холм, какой смогли найти, и не увидели ни бизона, ни индейца; ничего, кроме прерии, на двадцать миль вокруг».
Лошадь Генри была совсем измотана карабканьем вверх и вниз по склонам оврагов, а лошадь Шоу сильно устала.
После ужина того вечера, когда мы сидели у костра, я предложил Шоу подождать еще один день в надежде на прибытие Бизонетта, и если он не появится, отправить Делорие с телегой и багажом обратно в форт Ларами, в то время как мы сами последуем за селением Вихря и попытаемся нагнать его, когда оно будет проходить через горы. Шоу, не имея того же побуждения для охоты за индейцами, что было у меня, был против этого плана; поэтому я решил отправиться один. Этот замысел я принял весьма неохотно, ибо знал, что в моем нынешнем состоянии здоровья попытка будет чрезвычайно неприятной и, как я считал, рискованной. Я надеялся, что Бизонетт появится в течение следующего дня и принесет нам какие-нибудь сведения, чтобы направить наш курс и позволить мне достичь своей цели менее сомнительными средствами.
Ружье Генри Шатийона было необходимо для пропитания группы в мое отсутствие; поэтому я позвал Раймонда и приказал ему готовиться отправиться со мной. Раймонд пусто поблуждал глазами, но наконец, сумев ухватить мысль, удалился на свою постель под телегой. Он был тяжелым, грузным малым, с широким лицом, точь-в-точь как у совы, выражавшим самую непроницаемую глупость и полную самоуверенность. Что касается его хороших качеств, у него была своего рода упрямая верность, нечувствительность к опасности и некое инстинктивное чутье или сметливость, которые иногда выводили его на верный путь там, где головы получше его были в растерянности. Кроме того, он очень хорошо умел обращаться с ружьем и привязывать лошадь.
В течение следующего дня солнце палило на нас с безжалостной, пронизывающей жарой. Далекая синяя прерия, казалось, содрогалась под ним. Жилище наших индейских спутников грелось в лучах, и наши ружья, прислоненные к дереву, были слишком горячими, чтобы дотронуться. В нашем лагере и вокруг него царила мертвая тишина, нарушаемая лишь жужжанием мошек и комаров. Люди, положив лбы на руки, спали под телегой. Индейцы держались в своём типи, кроме новобрачной пары, сидевшей вместе под навесом из бизоньих шкур, и старого колдуна, который со своим жестким, изможденным лицом и тощими ребрами восседал наверху, подобно индейке-стервятнику, среди мертвых ветвей старого дерева, постоянно высматривая врагов. Он был бы отличной мишенью. Пуля из ружья, умело направленная, свалила бы его на землю. Конечно, думал я, не может быть больше вреда в том, чтобы застрелить такого отвратительного старого негодяя – посмотреть, как уродливо он будет выглядеть мертвым, – чем в том, чтобы застрелить ненавистного стервятника, которого он напоминал. Мы пообедали, и затем Шоу оседлал своего коня.
«Я поскачу обратно, – сказал он, – к Хорсшу-Крику и посмотрю,
