старшим из них, и некоторые говорили, что он, вероятно, унаследует почести отца. Хотя ему, казалось, было не больше двадцати одного года, он уже чаще бил врага и украл больше лошадей и скво, чем любой другой молодой человек в селении. Мы, люди цивилизованного мира, не склонны придавать большого значения последнему виду подвигов; но известно, что в прериях конокрадство – путь к отличию, и другой вид хищения считается не менее заслуженным. Не то чтобы сам по себе этот акт мог принести славу. Любой может украсть скво, и если он потом пожелает сделать адекватный подарок ее законному владельцу, легкомысленный муж большей частью остается доволен, его жажда мести засыпает, и вся опасность с этой стороны отводится. Однако это считается жалкой и малодушной сделкой. Опасность отведена, но и слава подвига тоже утрачена. Махто-Татонка действовал более благородным и лихим образом. Из нескольких дюжин скво, которых он украл, он мог похвастаться, что ни за одну не заплатил, но, щелкнув пальцами перед лицом оскорбленного мужа, бросал вызов пределу его негодования, и до сих пор никто не осмелился поднять на него руку. Он близко следовал по стопам своего отца. Молодые воины и молодые скво, каждый по-своему, восхищались им. Одни всегда следовали за ним на войну, и он, как считалось, обладал неоспоримой притягательностью в глазах других. Возможно, его безнаказанность вызывает некоторое удивление. Стрела, пущенная из оврага, удар ножом в темноте не требуют большой храбрости и особенно соответствуют индейской натуре; но у Махто-Татонки была сильная защита. Не одна только его смелость и дерзкая воля позволяли ему так лихо носиться среди сверстников. Его враги не забывали, что он был одним из тридцати воинственных братьев, всех достигших зрелости. Если бы они излили на него свой гнев, многие зоркие глаза следили бы за ними, многие свирепые сердца жаждали бы их крови. Мститель преследовал бы их повсюду. Убить Махто-Татонку было бы не лучше, чем совершить самоубийство.
Хотя он находил такую благосклонность в глазах прекрасного пола, он не был щеголем. Как среди нас люди высших достоинств и воспитания наиболее просты в манерах и одежде, так и наш честолюбивый молодой друг был равнодушен к ярким украшениям и уборам своих товарищей. Он довольствовался тем, что основывал свои шансы на успехе на собственных воинских заслугах. Он никогда не наряжался в пестрые одеяла и сверкающие ожерелья, но предоставлял своей статуе подобной фигуре, членам подобным Аполлону из бронзы, самой проложить путь к благосклонности. Его голос был удивительно низким и сильным. Он звучал из его груди, как низкие ноты органа. И все же он был всего лишь индейцем. Посмотрите на него, как он лежит на солнце перед нашей палаткой, болтая в воздухе пятками и перекидываясь шутками с братом. Похож ли он на героя? А теперь посмотрите на него в час его славы, когда на закате все селение высыпает посмотреть на него, ибо завтра их любимый молодой партизан выходит против врага. Его великолепный головной убор украшен гребнем из перьев боевого орла, поднимающимся волнистым гребнем над его челом и ниспадающим далеко назад. Его круглый белый щит висит на груди, с перьями, расходящимися из центра, как звезда. Его колчан за спиной; его длинное копье в руке, железный наконечник сверкает на фоне заходящего солнца, в то время как длинные скальповые пряди его врагов развеваются на древке. Так, великолепный, как боец в полном вооружении, он объезжает круг за кругом внутри большого круга вигвамов, грациозно покачиваясь в такт свободным движениям своего боевого коня, в то время как со спокойным челом он поет свою песню Великому Духу. Молодые воины-соперники косились на него; девушки с нарумяненными щеками смотрели с восхищением, мальчишки вопили и визжали от восторга, а старухи выкликали его имя и провозглашали его хвалы от палатки к палатке.
Махто-Татонка, возвращаясь к нему, был лучшим из всех наших индейских друзей. Час за часом и день за днем, когда полчища дикарей всех возрастов, полов и состояний осаждали наш лагерь, он лежал в нашей палатке, его рысьи глаза всегда были открыты, чтобы охранять наше имущество от грабежа.
Вихрь однажды пригласил нас в свой типи. Пир был окончен, и трубка пошла по кругу. Это была необычно большая и красивая трубка, и я выразил свое восхищение ее формой и размерами.
«Если Менеаска нравится трубка, – спросил Вихрь, – почему он не берет её?»
Такая трубка среди Оглалов ценится в стоимость лошади. Царский подарок, подумает читатель, достойный вождя и воина. Щедрость Вихря не поднималась до такой высоты. Он дал мне трубку, уверенно ожидая, что я в ответ сделаю ему подарок равной или большей ценности. Это подразумеваемое условие каждого подарка среди индейцев, как и среди восточных народов, и если оно не соблюдается, подарок обычно истребуется обратно дарителем. Поэтому я разложил на ярком ситцевом платке набор румян, табаку, ножей и пороха и, призвав вождя в лагерь, заверил его в своей дружбе и попросил принять небольшой знак ее. Воскликнув «Хау! Хау!», он завернул дары и удалился в свой типи.
Прошло несколько дней, и мы с индейцами оставались лагерем рядом друг с другом. Они не могли решить, идти ли им на войну. Под вечер десятки их окружали нашу палатку, представляя живописную группу. Однажды ближе к вечеру группа их верхом на лошадях внезапно появилась из-за кустов, окаймлявших берег потока, ведя с собой мула, на спине которого сидел несчастный негр, удерживаемый в седле только высокими передней и задней луками индейского седла. Его щёки были ввалившимися и втянутыми в углубления челюстей; глаза неестественно расширены, а губы казались ссохшимися и оттянутыми от зубов, как у трупа. Когда они привели его к нашей палатке и сняли с седла, он не мог ни ходить, ни стоять, но прополз небольшое расстояние и с видом полного отчаяния сел на траву. Все дети и женщины хлынули из окружающих нас типи и с криками и воплями тесно обступили его кругом, в то время как он сидел, опираясь на руки, и смотрел по сторонам пустым взглядом. Несчастный умирал от голода! Тридцать три дня он скитался один по прерии, без какого-либо оружия; без обуви, мокасин или какой-либо иной одежды, кроме старой куртки и штанов; без ума и сноровки, чтобы направлять свой путь, или какого-либо знания о том, чем можно питаться в прерии. Все это время он питался кузнечиками и ящерицами, диким луком и тремя яйцами, которые нашел в гнезде прерийной голубки. Он не видел ни одного человека. Совершенно растерянный в безграничной, безнадежной пустыне, раскинувшейся вокруг него и не предлагавшей его неопытному глазу никаких ориентиров, он шел в отчаянии, пока мог идти, а потом полз на коленях, пока не обнажилась кость. Для путешествия он выбирал ночь, днем ложась спать под палящим солнцем и всегда, как он говорил, видя во сне похлёбку и лепёшки, которые он ел под навесом своего старого хозяина в Миссури. Каждый в лагере, и белый и краснокожий, был изумлен его чудесным спасением не только от голода, но и от гризли, которые водятся в той местности, и волков, вывших вокруг него каждую ночь.
Рейналь узнал его в тот момент, когда индейцы привели его. Он сбежал от своего хозяина около года назад и присоединился к партии господина Ришара, который как раз уходил тогда с границы в горы. С тех пор он жил у Ришара, пока в конце мая он вместе с Рейналем и несколькими другими людьми не отправился на поиски отбившихся лошадей, когда во время бури он отстал от остальных, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Зная его неопытность и беспомощность, никто не думал, что он мог выжить. Индейцы нашли его лежащим без сил на земле.
Пока он сидел там, а индейцы молча смотрели на него, его изможденное лицо и застывшие глаза были отвратительны. Делорие приготовил ему миску каши, но он оставил её нетронутой перед собой. Наконец он вяло
