диких демократов прерии, как и среди нас, существуют виртуальные различия ранга и места; хотя у них есть это великое преимущество перед нами, что богатство не играет роли в определении таких различий. Партнерша Морана была не самой красивой среди своего пола, и у него был чрезвычайно дурной вкус облачать ее в старое ситцевое платье, купленное у эмигрантки, вместо аккуратной и изящной туники из выбеленной оленьей кожи, которую обычно носят скво. Движущим духом заведения, в более чем одном смысле, была отвратительная старуха лет восьмидесяти. Человеческое воображение никогда не создавало более уродливого гоблина или ведьмы. Можно было пересчитать все ее ребра сквозь морщины кожистой кожи, покрывавшей их. Ее иссохшее лицо больше походило на старый череп, чем на лицо живого существа, вплоть до впалых, потемневших глазниц, на дне которых сверкали ее маленькие черные глаза. Ее руки истощились до одних только жил и проволоки. Ее волосы, наполовину черные, наполовину седые, висели в полном запустении почти до земли, и ее единственной одеждой был остаток выброшенной бизоньей шкуры, обвязанной вокруг ее талии веревкой из кожи. Тем не менее, тощая анатомия старой скво была удивительно сильной. Она ставила типи, навьючивала лошадей и выполняла самую тяжелую работу в лагере. С утра до ночи она суетилась вокруг типи, визжа, как сова, когда что-то ее не устраивало. Затем был ее брат, «медицинский человек», или колдун, столь же тощий и жилистый, как и она сама. Его рот растягивался от уха до уха, и его аппетит, как мы имели полную возможность узнать, был ненасытен соответственно. Другими обитателями типи были молодая невеста и жених; последний – один из тех праздных, ни на что не годных парней, которые кишат в индейской деревне, как и в более цивилизованных сообществах. Он не годился ни для охоты, ни для войны; и это можно было заключить по тупому бессмысленному выражению его лица. Счастливая пара только что вступила в медовый месяц. Они натягивали бизонью шкуру на шесты, чтобы защититься от жарких лучей солнца, и, расстилая под этим грубым навесом роскошную постель из мехов, сидели нежно бок о бок полдня, хотя я не мог обнаружить, чтобы между ними происходило много разговоров. Возможно, им было нечего сказать; ибо запас тем для разговоров у индейца далеко не обилен. Было также полдюжины детей, игравших и кричавших вокруг лагеря, стрелявших птиц из маленьких луков и стрел или строивших миниатюрные вигвамы из палочек, как дети другого цвета кожи строят дома из кубиков.
Прошел день, и индейцы начали быстро прибывать. Группы по два, три или более человек подъезжали и молча садились на траву. Наступил наконец четвертый день, когда около полудня всадники внезапно появились на вершине соседнего хребта. Они спустились, а за ними следовала дикая процессия, торопливо и беспорядочно спешащая вниз с холма и по равнине внизу; лошади, мулы и собаки, тяжело нагруженные travaux, вооруженные воины, скво, идущие среди толпы, и множество детей. Целых полчаса они продолжали стекать вниз; и направляясь прямо к изгибу ручья, в пределах фурлонга от нас, они вскоре собрались там, темной и смутной толпой, пока, словно по волшебству, не выросли 150 высоких палаток. Внезапно пустынная равнина превратилась в место миниатюрного города. Бесчисленные лошади вскоре паслись на лугах вокруг нас, и вся прерия оживилась беспокойными фигурами, скачущими верхом или степенно шествующими в своих длинных белых накидках. Вихрь наконец прибыл! Один вопрос оставался без ответа: «Пойдет ли он на войну, чтобы мы, с таким почтенным эскортом, могли перебраться к несколько опасному месту сбора в лагере Ла-Бонт?»
Это все еще оставалось под сомнением. Характерная нерешительность осложняла их советы. Индейцы не могут действовать большими группами. Хотя их цель имеет высочайшую важность, они не могут объединиться для ее достижения серией связанных усилий. Король Филип, Понтиак и Текумсе все почувствовали это на своей шкуре. У Оглалов когда-то был военный вождь, который мог управлять ими; но он умер, и теперь они были оставлены на волю своих собственных неустойчивых импульсов.
Эта индейская деревня и её обитатели займут видное место в остальной части повествования, и, возможно, не будет лишним бросить взгляд на дикий народ, частью которого они являются.
Дакоты (я предпочитаю это национальное обозначение бессмысленному французскому имени «Сиу») кочуют на огромной территории от реки Сент-Питер до самых Скалистых гор. Они разделены на несколько независимых групп, не объединённых центральной властью и не признающих общего вождя. Единственной связью между ними служат общий язык, обычаи и суеверия. Они не объединяются даже для войны. Восточные группы сражаются против Оджибвеев на Верхних озёрах; западные ведут непрерывную войну со змеевидными индейцами в Скалистых горах. Как весь народ делится на группы, так и каждая группа делится на селения. В каждом селении есть вождь, которого почитают и слушаются лишь настолько, насколько его личные качества внушают уважение и страх. Иногда он всего лишь номинальный предводитель; иногда его власть немногим уступает абсолютной, а слава и влияние достигают даже за пределами его селения, так что вся группа, к которой он принадлежит, готова признать его своим главой. Так было несколько лет назад с Оглалами. Смелость, ловкость и предприимчивость могут возвести любого воина на вершину почета, особенно если он сын бывшего вождя или член многочисленной семьи, готовой его поддерживать и мстить за его обиды; но когда он достигает достоинства вождя, и старейшины и воины особым обрядом формально утверждают его, не думайте, что он принимает какие-либо внешние знаки ранга и почёта. Он слишком хорошо знает, насколько шатко его положение. Он должен расположить к себе своих ненадежных подданных. Многие в селении живут лучше, владеют большею числом скво и лошадей и одеваются богаче, чем он. Подобно древним тевтонским вождям, он заигрывает с молодежью, делая им подарки, зачастую доводя себя до бедности. Если ему не удастся снискать их благосклонность, они пренебрегут его властью и могут покинуть его в любой момент, ибо обычаи его народа не предусматривают санкций, с помощью которых он мог бы утвердить свою власть. Очень редко случается, по крайней мере среди этих западных групп, что вождь достигает большой власти, если только он не глава многочисленной семьи. Часто селение состоит главным образом из его родственников и потомков, и бродячая община приобретает во многом патриархальный характер. Народ, столь слабо объединенный и, к тому же, раздираемый застарелой враждой и завистью, не может обладать значительной силой или действенностью.
Западные Дакоты не имеют постоянных жилищ. Охотясь и воюя, они непрерывно кочуют и летом и зимой. Одни следуют за стадами бизонов по бескрайней прерии; другие пересекают Черные холмы, толпами на конях и пешими продвигаясь сквозь темные ущелья и мрачные теснины под громадными расщепленными утёсами и выходя наконец на «Парки» – те прекрасные, но опаснейшие охотничьи угодья. Бизон снабжает их почти всем необходимым для жизни: жилищами, пищей, одеждой и топливом; тетивами для луков, нитками, веревками и поводками для лошадей, покрышками для сёдел, сосудами для воды, челнами для переправы через потоки, клеем и средствами для покупки всего, чего они пожелают, у торговцев. Когда бизоны исчезнут, они тоже обречены на вымирание.
Война – это их стихия. К большинству соседних племён они питают смертельную, непримиримую ненависть, передаваемую от отца к сыну и разжигаемую постоянными нападениями и отмщением. Много раз в году в каждом селении взывают к Великому Духу, соблюдают посты, проводят военные парады, и воины выходят горстями, один за другим, против врага. Этот свирепый и злобный дух пробуждает в них самые страстные стремления и вызывает величайший подъем сил. Именно это главным образом спасает их от летаргии и полного унижения. Без этого мощного стимула они были бы подобны мирным племенам по ту сторону гор, которые, как звери, прячутся в пещерах и среди скал,
