тем, что изливали негодование на непостоянство и переменчивость индейцев и проклинали Вихря и всю его деревню. Наконец это стало невыносимым.
«Завтра утром, – сказал я, – я отправлюсь к форту и посмотрю, не услышу ли там каких новостей». Поздно вечером, когда огонь угас, и весь лагерь спал, из темноты раздался громкий крик. Генри вскочил, узнал голос, ответил на него, и наш щеголеватый друг, Конь, въехал в наш лагерь, только что вернувшись из стойбища. Он хладнокровно привязал свою кобылу, не говоря ни слова, сел у костра и начал есть, но его незыблемая привычка философски молчать оказалась слишком тяжела для нашего терпения. Где была деревня? примерно в пятидесяти милях к югу от нас; она двигалась медленно и не прибудет меньше чем через неделю; а где была скво Генри? она шла так быстро, как могла, с Махто-Татонкой и остальными её братьями, но она не осилит дорогу, ибо она умирала и каждое мгновение спрашивала о Генри. Мужественное лицо Генри омрачилось и поникло; он сказал, что если мы согласны, он утром отправится найти её, на что Шоу предложил сопровождать его.
Мы оседлали лошадей на восходе. Рейнал яростно протестовал против того, чтобы его оставили одного с одними только двумя канадцами и молодыми индейцами, когда поблизости шныряют враги. Пренебрегая его жалобами, мы оставили его и, выйдя к устью Чугуотера, разделились, Шоу и Генри свернув направо, вверх по берегу ручья, в то время как я направился к форту.
Оставив на время моего друга и несчастную скво, я расскажу как эпизод, что я видел и делал в форте Ларами. Он был не более чем в восемнадцати милях, и я достиг его за три часа; иссохшая маленькая фигура, закутанная с головы до ног в грязную белую канадскую capote, стояла в воротах, держа за шнур из бычьей кожи лохматую дикую лошадь, которую он недавно поймал. Его острые выдающиеся черты и маленькие зоркие змеиные глаза выглядывали из-под теневого капюшона capote, натянутого на его голову точь-в-точь как капюшон капуцинского монаха. Его лицо было чрезвычайно худым и походило на старый кусок кожи, а рот растягивался от уха до уха. Протянув свою длинную жилистую руку, он приветствовал меня более сердечно, чем обычное холодное приветствие индейца, ибо мы были прекрасными друзьями. Он произвёл обмен лошадьми к нашей взаимной выгоде; и Поль, считая себя хорошо обслуженным, объявил повсюду, что у белого человека доброе сердце. Он был Дакот с Миссури, считавшийся сыном метиса-переводчика Пьера Дориона, так часто упоминаемого в «Астории» Ирвинга. Он сказал, что направляется в торговый дом Ришара, чтобы продать свою лошадь некоторым эмигрантам, расположившимся там лагерем, и попросил меня поехать с ним. Мы вместе переправились вброд через ручей, Поль таща за собой свою дикую добычу. Когда мы пересекли песчаные равнины за ним, он стал довольно разговорчивым. Поль был космополитом в своём роде; он бывал в поселениях белых и посещал в мире и войне большинство племен в радиусе тысячи миль. Он говорил на смеси французского и на другой смеси английского, однако тем не менее он был настоящим индейцем; и когда он рассказывал о кровавых деяниях своего народа против их врагов, его маленький глаз загорался свирепым блеском. Он рассказал, как Дакоты истребили деревню Хохей на Верхнем Миссури, вырезав мужчин, женщин и детей, и как подавляющая сила их отрезала шестнадцать храбрых Делаваров, которые сражались, как волки, до конца, среди толпы своих врагов. Он рассказал мне также другую историю, которой я не поверил, пока она не подтвердилась из стольких независимых источников, что не осталось места для сомнений. Мне хочется привести её здесь.
Шесть лет назад один парень по имени Джим Беквит, помесь французской, американской и негритянской крови, торговал для Меховой Компании в очень большой деревне Кроу. Джим Беквит прошлым летом был в Сент-Луисе. Он бандит первой величины, кровавый и вероломный, без чести и честности; по крайней мере, такова репутация, которую он имеет в прерии. Однако в его случае все стандартные правила характера не работают, ибо хотя он без колебаний заколет спящего человека, он также совершает самые отчаянные акты храбрости; такие, например, пока он был в деревне Кроу, военный отряд Блэкфут, численностью от тридцати до сорока человек, пробирался крадучись через страну, убивая отставших и угоняя лошадей. Воины Кроу взяли их след и так плотно преследовали, что те не могли спастись, после чего Блэкфуты, соорудив полукруглое бревенчатое укрепление у подножия утёса, спокойно ожидали их приближения. Брёвна и палки, сложенные в четыре-пять рядов, защищали их спереди. Кроу могли бы перемахнуть через укрепление и истребить своих врагов; но хотя они превосходили их числом в десять раз, им и в голову не приходило штурмовать маленькое укрепление. Такое действие было бы совершенно чуждо их представлениям о войне. Визжа и крича, и прыгая из стороны в сторону, как воплощенные дьяволы, они осыпали бревна пулями и стрелами; ни один Блэкфут не был ранен, но несколько Кроу, несмотря на их прыжки и увёртки, были сражены. В такой ребяческом манере бой продолжался час или два. Время от времени воин Кроу в экстазе доблести и тщеславия выкрикивал свою боевую песню, хвастаясь, что каждый из них – самый храбрый и великий из людей, и, схватив томагавк, бросался вперёд и ударял им по укреплению, а затем, отступая к своим товарищам, падал замертво под градом стрел; однако никакой комбинированной атаки, казалось, и не думали предпринимать. Блэкфуты оставались в безопасности за своим укреплением. Наконец Джиму Беквиту надоело.
«Вы все дураки и старухи, – сказал он Кроу, – идите со мной, если кто-нибудь из вас достаточно смел, и я покажу вам, как сражаться».
Он сбросил свою трапперскую куртку из оленьей кожи и обнажился, как сами индейцы. Он оставил свое ружьё на земле и, взяв в руку маленький легкий томагавк, побежал по прерии направо, скрытый лощиной от глаз Блэкфутов. Затем, взобравшись на скалы, он достиг вершины утёса позади них. Сорок или пятьдесят молодых воинов Кроу последовали за ним. По крикам и воплям, доносившимся снизу, он понял, что Блэкфуты как раз под ним; и, побежав вперед, он прыгнул со скалы в самую их гущу. Падая, он схватил одного за длинные распущенные волосы и, стащив его вниз, разрубил томагавком; затем, ухватив другого за пояс на талии, он тоже нанёс ему оглушающий удар и, вскочив на ноги, издал боевой клич Кроу. Он так яростно размахивал томагавком вокруг себя, что изумлённые Блэкфуты отступили и дали ему место. Он мог бы, если бы захотел, перепрыгнуть через укрепление и спастись; но в этом не было необходимости, ибо с дьявольскими воплями воины Кроу стали падать один за другим со скалы среди своих врагов. Основной отряд Кроу тоже ответил на клич и одновременно бросился на укрепление. Судорожная борьба внутри укрепления была ужасна; мгновение Блэкфуты сражались и кричали, как тигры в клетке; но бойня скоро завершилась, и изуродованные тела лежали в куче под утёсом. Ни один Блэкфут не спасся.
Когда Поль закончил свою историю, мы увидели форт Ришара. Он стоял посреди равнины; вокруг него беспорядочная толпа людей, а лагерь эмигрантов немного впереди.
«Ну, Поль, – сказал я, – где ваши типи Минниконжу?»
«Ещё не пришли, – сказал Поль, – может, завтра».
Две большие деревни одной группы Дакотов прошли триста миль от Миссури, чтобы присоединиться к войне, и ожидалось, что они достигнут Ришарова этим утром. Пока не было никаких признаков их приближения; поэтому, пробившись сквозь шумную, пьяную толпу, я шагнул в помещение из брёвен и грязи, самое большое в форте; оно было полно людей различных рас и оттенков кожи, все более или менее пьяных. Компания калифорнийских эмигрантов, как оказалось, с опозданием обнаружила, что обременяла себя слишком большим количеством припасов для своего
