колен Израилевых.
Индейский обычай требовал, чтобы Генри, как и другие родственники женщины, сделал ценные подарки, которые должны были быть положены рядом с телом на его последнем месте упокоения. Оставив индейцев, он и Шоу отправились к лагерю и достигли его, как мы видели, благодаря усердному продвижению, около полудня. Получив необходимые вещи, они немедленно вернулись. Было очень поздно и совсем темно, когда они снова достигли палаток. Они все были расположены в глубокой лощине среди унылых холмов. Четыре из них были едва видны сквозь мрак, но пятый и самый большой был освещён румяным пламенем внутри, светившимся сквозь полупрозрачное покрытие из сырых шкур. При их приближении царила полная тишина. Типи казались необитаемыми. Ни одно живое существо не шевелилось – было что-то ужасное в этой сцене. Они подъехали к входу в палатке, и не было слышно ни звука, кроме топота их лошадей. Скво вышла и молча приняла животных. Войдя, они обнаружили типи полным индейцев; огонь горел посредине, и скорбящие окружили его в три ряда. Новоприбывшим уступили место у входа в типи, расстелили шкуру, чтобы они сели, и зажгли и подали им трубку в полной тишине. Так они провели большую часть ночи. Временами огонь угасал в кучу углей, пока тёмные фигуры, сидящие вокруг, едва были видны; затем скво бросала на него кусок бизоньего жира, и яркое пламя, мгновенно вспыхивая, внезапно высвечивало толпу диких лиц, неподвижных, как бронза. Тишина оставалась ненарушенной. Для Шоу было облегчением, когда вернулся дневной свет и он мог бежать из этого дома скорби. Он и Генри приготовились возвращаться домой; сначала, однако, они положили принесённые подарки рядом с телом скво, которое, облачённое в самое яркое, оставалось в сидячей позе в одной из палаток. Неподалёку была привязана прекрасная лошадь, предназначенная быть убитой тем утром для службы ее духу, ибо женщина была хромой и не могла путешествовать пешком по мрачным прериям к деревням мёртвых. Еда, а также домашняя утварь были приготовлены для ее использования в этом последнем путешествии. Генри оставил её на попечение родственников и немедленно пришёл с Шоу в лагерь. Прошло некоторое время, прежде чем он полностью оправился от своего уныния.
Глава XI
Сцены в лагере
Рейнал однажды услышал выстрелы в миле или двух от лагеря. Он мгновенно занервничал. Видения военных отрядов Кроу начали преследовать его воображение; и когда мы вернулись (ибо мы все отсутствовали), он возобновил свои жалобы на то, что его оставляют одного с канадцами и скво. На следующий день выяснилась причина тревоги. Четыре траппера, один по имени Моран, другой Сарафин, а остальные по прозвищам «Руло» и «Жан Грас», пришли в наш лагерь и присоединились к нам. Именно они выстрелили и потревожили сны нашего союзника Рейнала. Они вскоре расположились лагерем рядом с нами. Их ружья, почерневшие и побитые тяжелой службой, стояли вместе с нашими прислоненными к старому дереву; их крепкие грубые седла, их бизоньи шкуры, их ловушки и несколько простых и грубых предметов их походного снаряжения были сложены рядом с нашей палаткой. Их горные лошади были отпущены пастись на лугу среди наших собственных; а сами мужчины, не менее грубые и выносливые, привыкли лежать полдня в тени нашего дерева, развалясь на траве, лениво куря и рассказывая истории о своих приключениях; и я бросаю вызов анналам рыцарства, чтобы найти запись о жизни более дикой и опасной, чем жизнь траппера Скалистых гор.
С этим эффективным подкреплением волнение нервов Рейнала улеглось. Он начал питать своего рода привязанность к нашему старому месту стоянки; однако пора было менять расположение, поскольку слишком долгое пребывание на одном месте должно привести к определенным неприятным последствиям, которых нельзя вынести, кроме как в случае крайней необходимости. Трава больше не представляла собой гладкую поверхность дерна; она была вытоптана в грязь и глину. Поэтому мы перешли к другому старому дереву, еще большему, росшему у берега реки на расстоянии фурлонга. Его ствол был полных шесть футов в диаметре; с одной стороны он был помечен группой индейцев различными необъяснимыми иероглифами, увековечивающими какое-то военное предприятие, а высоко среди ветвей были остатки помоста, куда когда-то, согласно индейскому обычаю, помещали мертвые тела.
«Идет Бычий Медведь», – сказал Генри Шатийон, когда мы сидели на траве за обедом. Подняв глаза, мы увидели нескольких всадников, приближающихся по соседнему холму, и через мгновение четверо статных молодых людей подъехали и спешились. Один из них был Бычий Медведь, или Махто-Татонка, составное имя, которое он унаследовал от своего отца, самого могущественного вождя в группе Оглалов. Его сопровождали один из братьев и два других молодых человека. Мы пожали руки гостям, и когда закончили нашу трапезу – ибо это ортодоксальный способ угощения индейцев, даже лучших из них – мы вручили каждому жестяную чашку кофе и галету, на что они из глубины горла восклицали: «Хау! хау!» – односложное восклицание, которым индеец умудряется выразить половину эмоций, на которые он способен. Затем мы зажгли трубку и передали ее им, когда они сидели на корточках на земле.
«Где деревня?»
«Там», – сказал Махто-Татонка, указывая на юг; – «она придет через два дня».
«Они пойдут на войну?»
«Да».
Никто не филантроп в прерии. Мы приняли эти новости крайне сердечно и поздравили себя с тем, что корыстные усилия Бордо отвратить Вихря от его врожденного призвания кровопролития не увенчались успехом, и что никакие дополнительные препятствия не встанут между нами и нашим планом отправиться к месту сбора в лагерь Ла-Бонт.
В тот и несколько последующих дней Махто-Татонка и его друзья оставались нашими гостями. Они пожирали остатки наших трапез; они набивали трубку для нас и также помогали нам курить ее. Иногда они растягивались рядом в тени, предаваясь насмешкам и практическим шуткам, плохо сочетающимся с достоинством храбрых и честолюбивых воинов, каковыми двое из них на самом деле и были.
Два дня тянулись, и на утро третьего мы уверенно надеялись увидеть индейскую деревню. Она не пришла; поэтому мы выехали на ее поиски. Вместо ожидаемых нами восьмисот индейцев мы встретили одного-единственного дикаря, едущего к нам по прерии, который сообщил нам, что индейцы изменили свои планы и не придут в течение трех дней; тем не менее он настаивал, что они идут на войну. Взяв с собой этого вестника дурных вестей, мы вернулись по своим следам в лагерь, по пути развлекаясь проклятиями в адрес индейского непостоянства. Когда мы увидели нашу маленькую белую палатку под большим деревом, то заметили, что она больше не стоит в одиночестве. Огромный старый типи был поставлен рядом с ней, выцветший от дождей и бурь, прогнивший от старости, с нелепыми фигурами лошадей и людей, и протянутыми руками, нарисованными на нем, почти стершимися. Длинные шесты, поддерживающие это жалкое жилище, беззастенчиво торчали из его заостренной вершины, а над входом были подвешены «медицинская трубка» и различные другие инструменты магического искусства. Пока мы были еще на расстоянии, мы заметили значительно увеличившееся население различных цветов и размеров, кишащее вокруг нашего спокойного лагеря. Моран, траппер, отсутствовавший день или два, вернулся, как оказалось, приведя с собой всю свою семью. Он взял себе жену, за которую заплатил установленную цену в одну лошадь. Это выглядит дешевым на первый взгляд, но на самом деле покупка скво – это сделка, в которую ни один мужчина не должен вступать без зрелого размышления, поскольку она включает не только оплату первоначальной цены, но и грозное бремя кормления и содержания алчной орды родственников невесты, которые считают себя вправе кормиться за счет неосмотрительного белого человека. Они собираются вокруг, как пиявки, и высасывают из него все, что у него есть.
Моран, как и Рейнал, не породнился с аристократическим кругом. Его родственники занимали лишь презренное положение в обществе Оглалов; ибо среди тех
