питаясь кореньями и пресмыкающимися. Эти последние едва ли сохранили что-либо человеческое, кроме облика; но гордый и честолюбивый воин Дакотов иногда может похвастаться доблестными качествами. Очень редко отличия и влияние достигаются среди них каким-либо иным путем, кроме воинских подвигов. Однако их суеверие иногда дает большую власть тем, кто притязает на роль колдунов. Их дикие сердца также чувствуют силу красноречия и оказывают почтение его мастерам.
Но вернемся. Загляните в нашу палатку или войдите, если выдержите удушливый дым и спертый воздух. Там, тесно сгрудившись, вы увидите круг крепких воинов, передающих трубку, шутящих, рассказывающих истории и веселящихся по-своему. Нас также донимали маленькие медного цвета голые мальчишки и девочки со змеиными глазками. Они подходили к нам, бормоча определенные слова, которые в переводе означали краткое приглашение: «Пойдём есть». Тогда мы вставали, проклиная настойчивость дакотаского гостеприимства, которое едва оставляло час отдыха между восходом и заходом солнца и которому мы были обязаны воздавать честь, если не хотели обидеть хозяев. Для меня эта необходимость была особенно обременительной, так как из-за болезни я едва мог ходить и, конечно, был плохо подготовлен к тому, чтобы поглощать по двадцать трапез в день. Образчик этих роскошных пиров я привел в предыдущей главе, где была описана трагическая судьба маленькой собачки. Такое щедрое угощение выглядит как излияние доброй воли; но, без сомнения, по меньшей мере половина наших добрых хозяев, встретив нас в одиночку и безоружными в прерии, ограбила бы нас, отняв лошадей, и, возможно, наградила бы нас ещё и стрелой. Не доверяйте индейцу. Пусть ваше ружье всегда будет в вашей руке. Носите в сердце старинный рыцарский девиз: «SEMPER PARATUS» («Всегда готов»).
Однажды утром мы были приглашены в типи старого человека, поистине Нестора своего племени. Мы застали его полусидящим, полулежащим на груде бизоньих шкур; его длинные волосы, иссиня-черные даже сейчас, хотя он видел около восьмидесяти зим, ниспадали по обе стороны худого лица. Те, кто хорошо знаком с индейцами в их жилищах, едва ли поверят мне, когда я утверждаю, что в его облике и осанке было достоинство. Его тощее, но стройное телосложение не яснее показывало следы былой силы, чем его смуглые, измождённые черты, всё ещё выразительные и властные, несли печать умственной энергии. Глядя на него, я вспомнил красноречивую метафору ирокезского сахема: «Я – древняя тсуга; ветра ста зим прошумели в моих ветвях, и вершина моя мертва!» Напротив патриарха сидел его племянник, молодой честолюбец Махто-Татонка; кроме них, в типии была одна или две женщины.
История старика своеобразна и особенно наглядно иллюстрирует суеверный обычай, который сохраняет полную силу среди многих индейских племен. Он принадлежал к могущественной семье, прославленной воинскими подвигами. Будучи совсем молодым человеком, он подвергся странному обряду, через который проходит большинство соплеменников, прежде чем вступить в жизнь. Он выкрасил лицо в черный цвет; затем, отыскав пещеру в уединенной части Черных холмов, пролежал несколько дней, постясь и молясь Великому Духу. В видениях и грезах, порожденных его ослабленным и возбужденным состоянием, ему, как и всем индейцам, казалось, что он видит сверхъестественные откровения. Снова и снова перед ним возникал образ антилопы. Антилопа – это изящный дух мира у Оглалов; но редко случается, чтобы такое кроткое видение являлось молодым людям во время их посвятительного поста. Обычно является ужасный гризли, божество войны, чтобы воспламенить их воинственным пылом и жаждой славы. Наконец антилопа заговорила. Она сказала юноше, что ему не следует идти по пути войны; что ему предназначена жизнь мира и спокойствия; что отныне он должен вести народ своими советами и защищать его от зол внутренних распрей и раздоров. Другие будут снискать славу в битвах с врагом; но для него уготовано величие иного рода.
Видения, являвшиеся во время этого поста, обычно определяют всю дальнейшую жизнь видящего, ибо индеец скован железными суевериями. С той поры Ле-Борнь (единственное имя, под которым мы его знали) оставил все мысли о войне и посвятил себя трудам мира. Он поведал о своем видении народу. Те почтили его предназначение и уважали в его новой роли.
Совсем другим человеком был его брат, Махто-Татонка, передавший своё имя, черты лица и многие характерные качества своему сыну. Он был отцом скво Генри Шатийона, обстоятельство, оказавшееся для нас выгодным, так как обеспечило нам дружбу семьи, возможно, самой знатной и могущественной во всём племени Оглала. Махто-Татонка, по-своему, был героем. Ни один вождь не мог соперничать с ним в воинской славе или власти над соплеменниками. У него был бесстрашный дух и чрезвычайно пылкая и непреклонная решимость. Его воля была законом. Он был хитер и проницателен, и с истинно индейской хитростью всегда дружил с белыми, хорошо зная, что может извлечь из этого большую выгоду для себя и своих сторонников. Когда он решался на какой-либо поступок, он делал воинам пустой комплимент, созывая их для совета, и после их прений спокойно излагал собственное мнение, которое никто никогда не оспаривал. Последствия противодействия его властной воле были слишком грозны, чтобы с ними сталкиваться. Горе тем, кто навлекал на себя его неудовольствие! Он мог ударить или заколоть их на месте; и это действие, которое, будь оно совершено любым другим вождём, мгновенно стоило бы ему жизни, благоговейный страх, внушаемый его именем, позволяло ему повторять снова и снова безнаказанно. В общине, где с незапамятных времен никто не признавал иного закона, кроме собственной воли, Махто-Татонка силой своей бесстрашной решимости возвысился до власти, мало чем уступавшей деспотической. Его высокомерная карьера подошла к концу. У него было множество врагов, только и ждавших удобного случая для мести, и наш старый друг Дым, в частности, вместе со всеми своими родичами ненавидел его всей душой. Однажды Дым сидел в своём типи посреди своего собственного селения, когда Махто-Татонка вошел туда один и, приблизившись к жилищу врага, громко позвал его выйти, если он мужчина, и сразиться. Дым не шевельнулся. Тогда Махто-Татонка провозгласил его трусом и старой бабой и, шагнув к самому входу в типи, заколол лучшего коня вождя, привязанного там. Дым был запуган, и даже это оскорбление не заставило его выйти. Махто-Татонка гордо удалился; все расступались перед ним, но час расплаты был близок.
В один жаркий день, лет пять или шесть назад, многочисленные типи родичей Дыма собрались вокруг некоторых людей меховой компании, торговавших с ними разными товарами, в том числе виски. Махто-Татонка тоже был там с несколькими своими людьми. Когда он лежал в своём типи, между его сторонниками и родичами его врага вспыхнула ссора. Раздался боевой клич, полетели пули и стрелы, и лагерь пришёл в смятение. Вождь вскочил и, выбежав в ярости из палатки, закричал сражавшимся с обеих сторон, чтобы они прекратили. Мгновенно – ибо нападение было заранее условлено – прозвучали выстрелы двух или трёх ружей и звон десятка тетив, и дикий герой, смертельно раненный, грохнулся головой вперёд на землю. Рулó был там и рассказал мне подробности. Смятение стало всеобщим и не утихло, пока с обеих сторон не пало несколько человек. Когда мы были в той стране, вражда между двумя семьями все еще тлела и вряд ли должна была скоро прекратиться.
Так погиб Махто-Татонка, но он оставил после себя изрядное войско потомков, чтобы увековечить его славу и отомстить за его судьбу. Помимо дочерей у него было тридцать сыновей, число, которое не должно шокировать тех, кто хорошо знаком с индейскими обычаями и нравами. Мы видели многих из них, всех отмеченных темным цветом лица и тем же своеобразным строением черт. Наш гость, молодой Махто-Татонка, был
