пара серег. Также в карман я сунул золотую луковицу Сержа, массивные карманные часы с цепочкой. То, что мы вынесли из ломбарда, пока трогать не стал: пусть отлежиться.
Сходил в сарай, отрезал пару кусков ткани и заглянул к Варе.
Она сидела у окна, штопая чью-то рубаху.
— Варь, отвлекись на минуту. — Я протянул ей ткань. — Скажи мне, сколько такой материал в Гостином дворе стоить может?
Девушка отложила шитье.
— Сукно английское. Высший сорт, Арсений. Плотное, воду не сразу пропустит. — Она уважительно поцокала языком. — За такой драп купцы не меньше четырех рублей за аршин просят. А то и все пять, если цвет модный.
Я в уме прикинул математику. Стандартный фабричный постав — это от двадцати до тридцати аршин. Если считать по минимуму, четыре рубля за аршин… Сто двадцать рублей за рулон! Бешеные деньги. Главное теперь не продешевить.
— Спасибо, Варь. Выручила. — Я подмигнул ей и поспешил на выход.
* * *
Трактир «Якорь» располагался на Садовой, но ближе к портовой зоне, там, где блеск столицы окончательно тонул в грязи и рыбной чешуе. На улице моросило. У входа в полуподвальное каменное помещение, над которым скрипела облупившаяся вывеска с криво нарисованным якорем, меня уже ждал Митрич. Он зябко кутался в свой тулуп и курил.
— Принес? — сипло спросил лодочник вместо приветствия.
— Принес. Пошли, знакомь со своим греком.
Мы спустились по щербатым каменным ступеням и толкнули тяжелую дубовую дверь.
В нос тут же ударила густая, почти осязаемая вонь: смесь жареной наваги, дешевого табака-самосада, прокисшего пива и влажной суконной одежды. Потолки здесь были низкими, сводчатыми, закопченными до черноты керосиновыми лампами. В зале стоял плотный гул голосов. Случайных людей тут не водилось: за грубыми столами сидели шкиперы, контрабандисты, артельщики с барж.
Когда мы вошли, гул на секунду стих. Десятки цепких, недобрых глаз уставились на меня — чужака. Но Митрич повел плечом, здороваясь с кем-то в полутьме, и трактир снова зашумел своей жизнью. С лодочником я здесь был под защитой.
Мы прошли в самый дальний, темный угол.
Там за столом сидел человек, резко выделявшийся на фоне портовой рвани. Невысокий, жилистый, со смуглой до желтизны кожей. Черные волосы густо напомажены и зачесаны назад, блестя в полутьме, как антрацит. Над верхней губой чернели тонкие усики-ниточки. Одет он был с претензией на портовый шик: хороший, добротный сюртук, правда, с застарелым жирным пятном на лацкане, а шею охватывал щегольской шелковый платок. Но главное — его руки. На смуглых пальцах тускло блестело множество массивных золотых перстней. Это была его витрина, его статус и, если понадобится, кастет.
— Калимера, Митрич! — Грек расплылся в улыбке. Говорил он быстро, суетливо, проглатывая окончания, но глаза-маслины оставались холодными и колючими.
— Здорово, Спирос. — Лодочник грузно опустился на стул. — Вот, привел человека, про которого тебе толковал. Товар у него есть. Серьезный.
Улыбка мигом слетела со смуглого лица грека. Он презрительно скривился, оглядывая меня с ног до головы, словно я был пустой бутылкой.
— Э, Митрич… Ты кого привел? — Спирос раздраженно всплеснул унизанными перстнями руками. — Это же мальчишка! Сопляк! Я что, должен с детьми дела обсуждать? Я серьезный человек, а ты мне голытьбу тащишь!
Митрич усмехнулся и тяжело, исподлобья посмотрел на барыгу.
— Ты, Спирос, по годам не суди, суди по хватке, — сипло, но веско отрезал старый лодочник. — Молодой-то он молодой, да только зубастый и деловой. Посерьезнее иных бородатых будет. Не смотри, что щеки гладкие — товар у него настоящий. Так что кончай нос воротить.
Грек замолчал и снова перевел на меня свои бегающие глаза, оценивая уже по-новому, с легкой настороженностью.
— Серьезный? Ой, малака… В этом городе все серьезно, пока полиция не придет. Ну, садись, зубастый, пей вино. Греческое, не эта кислятина местная!
Он придвинул ко мне кружку с мутной красноватой жидкостью. Я пригубил из вежливости — пойло оказалось отвратительным, отдавало сивухой и уксусом.
— К делу. — Я отодвинул кружку и положил на стол лоскут ткани. — У меня есть сукно. Много. Целый фабричный постав.
Грек брезгливо подцепил лоскут двумя пальцами, поднес к глазам, понюхал и театрально поморщился.
— Э, фикс, это что? Тряпка? — Он брезгливо бросил лоскут обратно на стол. — Она же мокрая! Воняет тиной и плесенью. Э, друг, это мусор. Моль поест, пока высохнет. Возьму за копейки, так и быть. На попоны пойдет или извозчикам на сермяги. Дам пять рублей за все. И то только из уважения к Митричу.
Я усмехнулся. Стандартная схема: опустить товар ниже плинтуса.
— Не наглей. — Я наклонился над столом, глядя ему прямо в глаза. — Это «Манчестер». Клеймо фабричное на рулоне есть. В Гостином дворе аршин такого драпа стоит пятерку. Отрежешь с краю, где подмокло, остальное твое. Сухое, как порох. Пятьдесят рублей за рулон.
Спирос схватился за сердце, словно я только что воткнул в него нож. Его перстни блеснули в свете лампы.
— Пятьдесят⁈ Эфхаристо, друг, ты меня разорить хочешь⁈ Мне его сушить, чистить, прятать! И без бумаг. А если полиция найдет? Это же тюрьма! Каторга!
— Краденое, не краденое — тебя это не касается, — жестко парировал я. — Товар чистый. Пятьдесят рублей. Или я встаю и несу этот рулон татарам на Апрашку. Они там из него шинелей нашьют на сотню и вопросов задавать не будут.
Упоминание конкурентов заставило Спироса дернуть щекой, но он быстро взял себя в руки.
— Зачем татарам? Татары обманут, дадут фальшивые. Но пятьдесят — это безумие! Десять! И я сам заберу!
Такой торг меня не устраивал. Он ни за что не даст мне нормальную цену за ткань. Я молча сгреб лоскут со стола.
— Не договорились, — спокойно сказал я, делая вид, что собираюсь встать.
— Э, куда спешишь! Посиди, попей вина! — засуетился грек.
— Ну, раз сукно тебе не нужно… — Я снова сел и сунул руку за пазуху. — Может, тогда поговорим о том, что плесенью не пахнет и всегда в цене?
И я, многозначительно прищурившись, выложил на липкий деревянный стол глухо звякнувший сверток. Спирос мгновенно подобрался, как гончая, почуявшая кровь. Глаза-маслины хищно сузились.
Глава 11
В свободной руке Спирос непрерывно перебирал янтарные четки, комболои. Их ритмичный, сухой стук — щелк-щелк-щелк — словно жил своей собственной жизнью. Этот звук
