Читаем без скачивания Между нами лёд - Лиана Райт

в человека, чья жизнь, чья сила, чья боль, чья легенда в любом случае больше и тяжелее, чем всё моё маленькое, земное, жалкое “люблю”.

Мне захотелось схватить письмо обратно.

Унести. Спрятать. Сделать вид, будто ничего не произошло.

Но именно это и стало бы окончательной капитуляцией.

Я стояла у его стола, смотрела на сложенный лист и чувствовала одну только тихую тоску — не бурную, не красивую, не достойную романов. Женскую, серую, унизительную. Такую, от которой не хочется ни рыдать, ни биться о стены. Только очень медленно исчезнуть из того места, где счастье оказалось слишком большим для твоих сил.

Я уже повернулась к двери, когда услышала за спиной:

— Вы хотя бы могли подождать, пока я войду.

Дарен говорил спокойно.

И от этого мне стало хуже, чем если бы он закричал.

Я не обернулась сразу.

Потому что знала: если сейчас встречу его взгляд, то весь этот сухой, вымученный порядок, в который я с таким трудом собрала утро, рассыплется от одного только выражения его лица. А я слишком долго писала эту бумагу, чтобы дать ей умереть так быстро.

— Это заявление, — сказала я, глядя в окно. — Не любовное письмо. Для него не требуется вручение из рук в руки.

Дарен закрыл дверь.

Тихо. Как всегда. И от этого спокойствия по коже сразу пошёл холодок.

— Тэа.

Вот только имя.

Но в нём уже было достаточно, чтобы я медленно, очень неохотно всё же обернулась.

Он стоял в нескольких шагах от стола, всё ещё в темном утреннем сюртуке, с перчатками в одной руке и тем самым выражением лица, которое я успела изучить за последние недели слишком хорошо.

Полное отсутствие лишнего. Полное отсутствие света. И очень глубокая, почти пугающая собранность — не магическая, нет. Мужская. Та, с которой люди обычно не спорят, если не хотят, чтобы им потом долго вспоминали каждое слово.

Дарен взял лист, развернул и прочел быстро.

Ни один мускул у него не дрогнул.

Вот это, пожалуй, и было самым жестоким. Не потому что ему всё равно. Наоборот. Потому что когда Дарену действительно не всё равно, он делается еще более безупречным.

Он опустил бумагу на стол.

— И что это?

Я чуть сжала пальцы.

— Вы умеете читать.

— Я спросил не это.

— Это единственное, что я могу сделать сейчас правильно.

Он смотрел на меня несколько секунд так молча, что я почти физически ощущала, как эта тишина идёт по комнате — тяжелая, холодная, уже опасная.

— Правильно, — повторил он наконец.

Тихо. Почти без выражения.

— Да.

— После ночи, которую вы провели в моей постели?

Вот этого я не ждала.

Не самой фразы даже — от него я уже давно перестала ждать удобных, спасительных слов. А того, как ровно, как безжалостно просто он это произнёс. Без стыда. Без попытки обойти. Как факт. И от этого кровь бросилась мне в лицо с такой силой, что я едва удержала голос.

— Именно поэтому.

— Нет, Тэа. Не “именно поэтому”. Из-за вас.

Я вскинула голову.

— Простите?

Дарен сделал шаг к столу, положил ладонь рядом с заявлением и наклонился вперед, глядя на меня так пристально, что дышать сразу стало труднее.

— Вы хотите уйти не потому, что вчера произошло что-то неправильное. А потому, что боитесь, насколько правильным оно оказалось для вас.

Я ничего не ответила.

Не смогла.

Потому что в этой фразе было больше правды, чем я могла вынести вслух.

— Вы не имеете права, — сказала я наконец очень тихо.

— На что именно?

— Говорить со мной так, будто вы знаете.

— Я знаю.

И снова тишина.

Я смотрела на него и чувствовала, как всё моё утреннее достоинство, все сухие формулировки, все усилия собрать себя обратно тают под его взглядом так же беспомощно, как таяла я ночью под его руками.

— Не делайте хуже, — сказала я.

Дарен медленно выпрямился.

— Хуже? — повторил он. — Вы кладете мне на стол бумагу, в которой собираетесь уйти из моей жизни под видом аккуратного профессионального жеста, и после этого говорите мне не делать хуже?

Я стиснула зубы.

— Это не ваша жизнь.

Вот тут у него на секунду что-то изменилось в лице.

Едва заметно, но достаточно, чтобы я поняла: ударила.

— Не моя? — переспросил он.

Голос остался ровным, и именно поэтому я сразу пожалела о словах.

Нет ничего страшнее мужчины, которого задели именно там, где он уже не может позволить себе злость. Потому что тогда в нём остаётся только правда. Тяжелая, взрослая, беспощадная.

Дарен отодвинул заявление от себя кончиками пальцев, как вещь, к которой еще не решил, стоит ли прикасаться снова.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Тогда скажите иначе. Для чего именно вы хотите уйти?

Я смотрела на него и думала о том, как ненавижу его в такие минуты. Не за жестокость. За точность. За то, что он всегда безошибочно находит то место, где я ещё могу солгать, и просто встаёт там, не давая пройти.

— Для того, чтобы это не зашло дальше, — сказала я.

— Поздно.

— Это не решаете вы один.

— Нет, — ответил он. — Но и не вы одна, как я вижу.

Я опустила взгляд.

Потому что если бы не опустила, он бы увидел всё.

Боль. Тоску. Любовь, которой уже стало слишком много. И ещё ту самую тихую ничтожность, что с утра сидела во мне как гвоздь: рядом с ним, с его именем, его жизнью, его масштабом даже моё чувство кажется почти постыдно маленьким.

— Вы не понимаете, — сказала я.

— Тогда объясните.

И это было хуже всего. Потому что объяснить — значило бы раздеться перед ним куда страшнее, чем я раздевалась ночью.

Я сделала вдох.

— Я не могу дальше быть вашим целителем так, будто всё осталось прежним. Не могу приходить к вам с настоем, брать ваши руки, сидеть у камина, следить за вашим голосом, смотреть, как вы себя уничтожаете, и делать вид, что это всё ещё только работа. Не могу больше прятаться за долг там, где у меня уже давно нет одного долга.

Дарен слушал, не перебивая.

В светлых глазах не было ни насмешки, ни жалости. Только то самое страшное внимание, которое всегда делало меня перед ним меньше, чем хотелось бы.

—