Читаем без скачивания Между нами лёд - Лиана Райт

И поэтому вы решили уйти, — сказал он.

— Да.

— Чтобы сохранить порядок?

Я горько усмехнулась.

— Хотя бы остатки.

Он помолчал. Потом подошёл ближе.

Слишком близко для разговора. Слишком спокойно для ссоры.

— Тэа, — сказал он тихо. — Посмотрите на меня.

Я не хотела.

Разумеется, посмотрела.

— Вы правда думаете, что я позволю вам уйти с этой бумагой в руках так, будто дело только в вашем порядке?

— А в чём ещё?

На секунду мне показалось, что он не ответит. И это было бы легче. Но Дарен, видимо, решил в это утро не щадить никого.

— В том, — сказал он, — что вы уходите не от ошибки. Вы уходите от того, что она не была ошибкой для нас обоих.

У меня дрогнули губы.

Проклятье.

Самое унизительное, что может сделать мужчина с женщиной, — это не отвергнуть ее любовь. Увидеть её и назвать вслух тогда, когда она сама еще надеется сохранить хоть какую-то форму.

— Не надо, — сказала я.

— Надо.

— Зачем?

— Затем, что я не вернусь к прежней жизни без вас только потому, что вы с утра решили назвать это достоинством.

В комнате стало так тихо, что я слышала собственное дыхание.

Не вернусь.

Он сказал это почти ровно.

Как если бы речь шла о деле, которое невозможно будет вести прежним способом. Но я уже знала его слишком хорошо, чтобы не услышать за этой сухостью всё остальное.

Я закрыла глаза на секунду.

Потому что слёзы подступили так внезапно, так унизительно быстро, что если бы я продолжала смотреть на него, то расплакалась бы.

А плакать при Дарене я не собиралась.

Не собиралась, разумеется.

Только голос всё равно сорвался, когда я тихо спросила:

— И что мне с этим делать?

Дарен подошёл ещё ближе.

И ответил так, что у меня внутри всё рухнуло окончательно:

— Остаться.

Я не помню, в какой именно момент поняла, что уже не уйду.

Наверное, не тогда, когда он сказал это. И даже не тогда, когда я подняла на него глаза и увидела, как страшно спокойно он держится — не статусом, не привычкой власти, а самим собой. Не архимагом, который велит. Мужчиной, который, кажется, уже слишком поздно понял, насколько сильно я стала частью его жизни, и потому не собирается изображать благородную отстраненность.

Скорее это случилось позже. В той короткой тишине, которая наступила после слова “остаться”.

Я стояла напротив него — с пересохшим горлом, со слезами, которые всё-таки не пролились, с сердцем, бьющимся так больно, как будто и оно пыталось вырваться из груди куда-то прочь, лишь бы не переживать всё это в такой полноте. А на столе лежало заявление.

Белый лист. Аккуратный. Сухой. Смешной.

Вся моя утренняя попытка удержать себя в порядке теперь выглядела именно так — бумажно, жалко, почти беспомощно рядом с человеком, который смотрел на меня сверху вниз и одной своей правдой рушил всё, на что я потратила полдня.

Я протянула руку к заявлению.

Не потому что собиралась его забрать. Скорее из упрямства. Из последней попытки сделать вид, что решение всё еще принадлежит мне в той же степени, что и утром.

Дарен перехватил мое запястье раньше.

Не резко. Но так, что воздух между нами сразу переменился.

Я подняла на него взгляд.

— Вы не имеете права, — сказала я шёпотом.

— И всё же не отдам.

— Почему?

Он смотрел на меня так долго, что я успела почувствовать, как под этим взглядом рушится последняя тонкая перегородка между моей гордостью и тем, что осталось после неё.

— Потому что вы уже слишком много значите, — сказал Дарен.

Очень просто.

Без красивых слов. Без клятв. Без попытки сделать это легче или достойнее. И от этого — невыносимо.

Я зажмурилась.

Потому что если бы не зажмурилась, слёзы всё-таки потекли бы.

Вот до чего я дошла. Женщина, которая привыкла держаться, привыкла работать с чужой болью, привыкла смотреть на кровь, горячку, ожоги и смерть почти спокойно, стоит в кабинете архимага и едва не плачет от одной-единственной фразы.

Какая жалкая, какая унизительная, какая счастливая беда.

— Вы делаете всё только хуже, — прошептала я.

— Я знаю.

— И всё равно.

— Да.

Я открыла глаза.

Дарен всё ещё держал моё запястье. Не как пленницу. Как женщину, которой больше не позволит уйти на бумаге от того, что давно уже стало жизнью.

Лицо его было спокойным. Почти суровым. И в этом спокойствии было столько чувства, что я, кажется, наконец перестала бояться собственной малости рядом с ним.

Потому что дело уже не в том, кто он для мира.

Дело в том, кем он стал для меня — и кем, оказывается, стала для него я.

Я медленно опустила взгляд на белый лист.

Потом на наши руки.

Потом снова на него.

— Я всё равно вас за это возненавижу, — сказала я.

Уголок его рта дрогнул.

— Нет.

— Вы поразительно самоуверенны.

— В этом вопросе — да.

Я хотела ответить ещё что-нибудь острое, спасительное, сухое.

Не смогла.

Сил осталось только на то, чтобы медленно выдохнуть и перестать тянуть бумагу к себе так, будто в ней и правда был какой-то порядок.

Дарен отпустил мое запястье.

Заявление осталось лежать на столе между нами — уже не как выход, а как жалкий след моего утреннего страха.

Я не ушла.

Вот и всё.

Утро было проиграно.

Или спасено — в зависимости от того, сколько честности женщина способна выдержать за один день.

Глава 14

Когда я вошла в кабинет днем, заявление все еще лежало на его столе — белый сложенный лист на темном дереве, слишком сухой и аккуратный на фоне того, что только что между нами случилось. Теперь это была уже не попытка уйти, а жалкий след утреннего страха.

Дарен стоял у окна с чашкой кофе в руке, и за стеклом всё так же тянулся мелкий серый дождь, делая дом еще тише. Но тишина уже изменилась: прятаться в ней больше было не от чего, слишком многое между нами успело быть названо.

Я остановилась у двери, чувствуя, как тяжело и ясно всё это теперь живёт в одной комнате — он, я, белый лист на столе и жизнь, которая уже не собиралась возвращаться в прежние рамки.