Читаем без скачивания Между нами лёд - Лиана Райт

бы о чём-то, что уже стало частью его жизни и потому не подлежит обсуждению в смысле “быть или не быть”.

Это было страшно.

И как же сильно мне этого хотелось.

К вечеру я увидела, что дом уже успел перестроиться под меня сильнее, чем я думала.

Мелочи. Всегда мелочи. Именно они добивают женщину быстрее любой большой мужской правды.

К вечеру я заметила, что дом уже успел перестроиться под меня сильнее, чем я думала.

В той комнате, где я обычно проводила редкие часы отдыха, появился еще один столик — ниже, ближе к камину, с хорошей лампой.

На кресле лежал новый плед, тонкий, теплый, дорогой на ощупь. У окна, где раньше было пусто, стояла маленькая ваза с ветками поздней белой розы — не букет, не явная халатность, просто несколько стеблей, как будто им и всегда было здесь место.

Я замерла посреди комнаты.

Это было слишком.

Не показно. Не театрально. По-домашнему.

Я вышла в коридор и почти сразу столкнулась с Бэрроу.

— Это вы распорядились? — спросила я.

Он посмотрел на меня с тем невозмутимым лицом, которое годами, видимо, спасало его и от чужих истерик, и от собственных мыслей.

— Милорд счел, что вам будет удобнее.

Вот и всё.

Не “после вчерашнего”. Не “ввиду изменившихся обстоятельств”. Никаких формулировок, которые дали бы мне право сделать вид, будто я всё неправильно поняла. Просто — удобнее.

— Он счел, — повторила я.

— Да, мисс.

Я смотрела на Бэрроу и вдруг поняла, что даже этот человек, который умел превращать вежливость в стену толщиной с крепость, уже больше не обращается со мной как с временной фигурой. Не из-за должности. И даже не из-за ночи. Просто потому, что дом, похоже, уже получил свои распоряжения — тихие, ясные, окончательные.

Ты здесь.

Не как гостья.

Не как ошибка.

Не как неудобный случай.

Ты здесь.

— Это только на время? — спросила я, сама не зная, зачем.

Бэрроу помолчал — совсем чуть-чуть.

— В доме милорда, мисс Тэа, перемены редко бывают временными.

Вот после этого мне пришлось отвернуться к окну, чтобы скрыть лицо.

Потому что слишком много всего сразу поднялось внутри — стыд, тоска, нежность, какое-то почти детское желание прислониться лбом к стене и просто постоять так, пока сердце не перестанет биться как сумасшедшее.

Мне всю жизнь приходилось быть полезной, собранной, скромной, слишком понимающей свое место. И теперь мужчина вроде Дарена без единого громкого слова, одним столиком и парой веток в вазе, брал и впускал меня в пространство своей жизни глубже, чем я сама ещё решалась.

— Благодарю, — сказала я наконец.

Бэрроу слегка склонил голову и уже хотел уйти, но я вдруг спросила:

— Он часто так делает?

— Как именно, мисс?

Я усмехнулась без веселья.

— Решает всё молча, так что потом спорить уже поздно.

В глазах управляющего мелькнуло что-то почти похожее на понимание.

— Да, мисс.

Я кивнула.

Ну конечно. И всё-таки на этот раз спорить не хотелось.

Потому что столик у камина, плед и парный подсвечник были страшнее любых слов.

Слова еще можно не принять.

Дом — нельзя.

***

Я только успела вернуться к себе и переодеться к ужину, когда поняла, что один из крючков на спине не поддаётся. Возиться дольше пары минут не хотелось — день и без того был слишком длинным, слишком полным им, его голосом, его руками, его тихой невозможностью отпустить меня даже в мыслях. Я как раз собиралась позвать горничную, когда в дверь тихо постучали. Этот стук я уже знала: спокойный, негромкий, как будто за ним стоит человек, который и без того уверен — ему откроют.

— Войдите, — сказала я.

Дарен вошёл без сюртука, в темном жилете, с вечерней усталостью в глазах и тонким серебряным кольцом чашки в пальцах. Он остановился у двери, скользнул взглядом по комнате, потом посмотрел на меня в зеркало.

— Тебя что-то тревожит? — спросил он.

— Крючок.

Он подошёл ближе.

Я не отступила.

Мы уже оба устали делать вид, что каждое простое движение между нами не имеет веса.

— Повернись, — сказал Дарен тихо.

Я повернулась спиной.

Вот и всё. Всего лишь платье. Всего лишь один упрямый крючок под шнуровкой, с которым я и сама справилась бы через минуту, если бы руки не дрожали ровно настолько, чтобы раздражать. И всё же когда его пальцы коснулись ткани у меня между лопаток, я закрыла глаза.

Ни одной лишней ласки. Ни одного намеренного прикосновения к коже.

Он просто взял застежку, застегнул её с той же точной осторожностью, с какой держал перо, снимал перчатку, разбирал бумаги, — и от этой простоты по мне снова прошёл озноб, уже знакомый, уже слишком женский.

— Готово, — сказал он.

Я не обернулась сразу.

Потому что чувствовала его за спиной слишком ясно — тепло тела, дыхание, тишину, в которой всё между нами уже давно стало полным смысла. Дарен тоже не отступил. Несколько секунд мы так и стояли: он — слишком близко, я — с пальцами на туалетном столике, будто не уверенная, удержат ли они меня в этой странной взрослой слабости.

— Тебе идет этот цвет, — сказал он.

Я подняла глаза к зеркалу.

В отражении видно было нас обоих. Меня — чуть бледнее обычного, с влажным блеском в глазах, который я бы предпочла не видеть. Его — высокого, спокойного, слишком красивого в этой своей усталой сдержанности, чтобы рядом с ним не чувствовать себя одновременно счастливой и мучительно маленькой.

— Вы говорите такие вещи слишком редко, — сказала я.

— И потому они слышатся лучше.

Я всё-таки обернулась.

— Вы всегда так всё рассчитываете?

— Нет. С тобой я чаще ошибаюсь.

От такого признания хотелось то ли смеяться, то ли плакать. Вместо этого я только посмотрела на чашку у него в руке.

— Вы принесли мне чай?

— Ты весь день ходишь так, будто вот-вот начнешь ненавидеть меня всерьёз. Я счел это достойным горячего напитка.

Я тихо фыркнула.

— Это, пожалуй, самый романтический жест, на который вы способны.

Дарен протянул мне чашку.

— Не испытывай мою репутацию.

Я взяла чай. Наши пальцы соприкоснулись, и эта короткая, мимолетная близость снова оказалась опаснее любых слов.

Любовь, как выяснилось, и правда живет в мелочах.

В крючке на платье.

В чашке чая.

В том, как мужчина стоит