Читаем без скачивания Между нами лёд - Лиана Райт

На складку у воротника, которую я заметила и не поправила, потому что уже не могла прикасаться к нему так невинно, как раньше. На собственное тело, которое все еще слишком хорошо помнило ночь и потому ощущалось то невыносимо живым, то, наоборот, почти чужим.

Я встала, подошла к окну, потом снова села.

Подержала перо в руке. Написала три строки, зачеркнула их. И всё это время чувствовала только одно: никакой “прежней профессиональной формы” больше не существует.

Я могу изображать её сколько угодно, но Дарен уже видел во мне женщину, а я в нём — не только пациента. После этого работа остаётся работой, да. Но перестает быть безопасной стеной.

Он пришёл сам.

Я даже не услышала, как открылась дверь. Только вдруг почувствовала его в комнате — по той сухой прохладе, которая почти всегда шла впереди него, и по тому, как сразу изменился весь воздух вокруг меня.

— Ты сердишься на бумагу? — спросил он.

Я не обернулась.

— На себя.

— Это менее разумно.

— Зато честно.

Дарен подошёл ближе. Я видела его отражение в стекле — тёмный силуэт, светлая линия лица, слишком спокойные плечи. Он остановился за спиной, не касаясь, но достаточно близко, чтобы у меня сразу напряглись пальцы на подоконнике.

— Ты хочешь еще раз попробовать сделать вид, что между нами всё можно вернуть к прежнему распорядку? — спросил он тихо.

Я закрыла глаза.

— Я хочу хотя бы попробовать не исчезнуть окончательно в том, что между нами теперь есть.

Он молчал. И от этого молчания всё внутри сжималось только сильнее.

— Тэа, — сказал он наконец, — Если бы ты могла вернуть это к прежнему, ты бы сейчас не дрожала от одного моего шага.

Я резко обернулась.

— А вы? Вы ведь ведете себя так, будто для вас всё это удивительно просто.

Дарен посмотрел на меня почти устало.

— Я веду себя так, потому что если не буду держаться спокойно, станет только хуже.

И вот после этого у меня окончательно не осталось сил на вежливую оборону.

— Не надо, — сказала я. — Не надо говорить со мной так, будто вы один тут умеете быть взрослым.

Что-то очень коротко дрогнуло у него в лице.

Он сделал еще шаг.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Тогда совсем честно? Мне тоже не просто. Я тоже не знаю, как теперь жить так, будто ничего не изменилось. Только я, в отличие от тебя, уже не вижу в этом ни смысла, ни достоинства.

Я смотрела на него и понимала, что вот это — его настоящий способ не отпускать меня.

Не властью.

Не приказом.

Простым отказом притворяться, будто назад всё ещё возможно.

И именно это было страшнее любого запрета.

Потом мы всё-таки заговорили о том, чего я больше всего боялась.

Не о ночи как таковой — говорить о ней прямо было бы проще, почти грубее. О том, что теперь. О том, как жить дальше в одном доме, с одними и теми же стенами, утрами, каминами, бумагами, если после всего случившегося роли уже не собираются обратно в старую форму.

Это началось в библиотеке.

Я пришла туда позже обычного, думая, что там будет пусто. Дарен уже сидел у стола у окна, и перед ним, кроме бумаг, стояла ещё одна чашка. Для меня. Я узнала это сразу — по тому, что чай был светлее, чем он любил для себя, и с тем самым запахом цитруса, который я однажды между делом назвала “единственным терпимым способом пережить сырую погоду”.

Я остановилась у двери.

Дарен поднял взгляд.

— Вам ещё и это запомнилось? — спросила я.

— Тэа, — сказал он, и в голосе уже проступила та самая тихая усталость, к которой я всегда тянулась сильнее, чем следовало, — тебе стоит перестать удивляться тому, что я тебя замечаю.

Я подошла к столу и села.

Над чашкой поднимался тонкий пар. За окнами по стеклу текла вода. Дом был тих так, словно сам понимал, насколько хрупким стал каждый наш разговор.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда заметите ещё одну вещь.

— Какую?

— Я не знаю, что теперь делать.

Дарен смотрел на меня спокойно, но я уже умела различать в этом спокойствии разные оттенки. Сейчас в нём не было ни власти, ни привычной насмешки. Только очень мужская внимательность — тяжелая, взрослая, почти мучительная в своей сдержанности.

— Жить, — сказал он.

Я усмехнулась без радости.

— Какое изящное решение.

— А ты ожидала сложнее?

— Я ожидала, что вы хотя бы на минуту признаете: всё это... — я повела рукой между нами, по столу, по чашкам, по окну, по молчанию, — не так просто.

Дарен опустил взгляд к своим пальцам, потом снова поднял его на меня.

— Простота и трудность никогда не исключали друг друга. Да, всё это не просто. Но это уже есть. И если ты ждешь, что я помогу назвать произошедшее ошибкой ради внутреннего порядка, то зря.

Я стиснула пальцы вокруг чашки.

— Вы всё время говорите о моём порядке так, будто он вам мешает.

— Он мешает тебе.

— А вам ничего не мешает?

Вот тут он очень медленно откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня так, что я сразу поняла: сейчас будет правда, от которой не станет легче.

— Мешает, — сказал Дарен. — То, что ты всё ещё пытаешься уйти от очевидного. То, что по-прежнему ставишь между нами бумагу, должность и чувство долга, хотя сама уже знаешь: всё это слишком мало против того, что есть. И то, что до сих пор думаешь, будто я могу просто вернуться к жизни до тебя.

Комната, кажется, стала меньше.

Я не сразу ответила. Потому что именно этого и боялась услышать. Не красивого признания. Его обыденной невозможности жить дальше без меня — так, будто это уже решенный факт, а не высокая драма.

— Вы говорите так, словно у меня нет выбора, — произнесла я наконец.

— У тебя есть выбор, — ответил он. — Но у меня тоже.

Я подняла глаза.

— И вы?

— Я уже сделал свой.

В этой фразе было столько тихой, безжалостной силы, что я почти перестала чувствовать собственное тело. Дарен не уговаривал меня. Не просил. Не клялся.

Он просто говорил о нас так, как говорил