меня будто парализовало, ноги словно примёрзли к земле, не мог пошевелиться ни рукой, ни ногой. Только ждал, когда странный субъект нанесёт удар.
Обожгла вспышка, но боли не ощутил, только стало трясти, все сильнее, сильнее, словно через тело пропускали электроразряды. Я качался, мотал головой туда-сюда. В глазах потемнело, будто сверху набросили мешок. Стало не хватать воздуха. Схватился за горло.
И проснулся, увидев перед собой бледное, вытянутое лицо живого и невредимого Бориса. Схватив за плечо, он тряс меня, как тряпичную куклу. Заметив, что я открыл глаза, отпустил, тяжело дыша, быстро-быстро моргая.
— Фу, напугал меня, чувак, — выговорил он с трудом. — Трясу тебя, как грушу, а ты как будто не живой. Головой мотаешь и всё. И даже вроде и пульса у тебя нет.
— Да, разморило меня, извини. Пока ехали, укачало.
Машина уже стояла в подземном гараже — круглые выпуклые лампы с плафонами из молочного стекла, встроенные в бетонные стены, заливали ярким светом просторное помещение, потолок подпирали колонны квадратного сечения. Рядами выстроились машины, в основном «Волги», хотя я увидел парочку «Жигулей», и также, судя по элегантными силуэтам — иностранные. И в самом конце, у стены гордо возвышалась красавица «Чайка» старого образца. И тут я представил, как бы среди них стоял бы мой «пёс». Хотя теперь я понимал, доехать на мотоцикле сюда я бы не смог по всем этим разбитым просёлочным дорогам. И стало так жалко себя, нищий учитель среди партийных небожителей.
— Слушай, Боря, я у тебя оставлю футляр.
— Оставь. Мне все равно тебя обратно везти. А у тебя там что?
— Гитара.
— Ну, так ты её с собой возьми. Сбацаешь что-нибудь.
— Настроения нет.
— Чего это у тебя настроение пропало? — удивился Боря. — Давай-давай, тащи с собой. Там гардероб есть. Оставишь там. Чего-то ты так расклеился?
Я промолчал, и мы вышли наружу. За чернеющими силуэтами деревьев, на фоне темно-синего неба возвышалось здание из двух ярко-освещённых этажей, на козырьке, которым кончалась плоская крыша, горела надпись: «Ресторан Архангельское». Когда мы подошли ближе, я понял, что у каждого из этажей есть летняя веранда, но они пустовали. Все веселье происходило внутри.
Пока шли по тропинке, мысленно возвращался к своему сну. Что это могло быть? Просто моя фантазия? Но почему такая странная? Если бы я читал об этом или смотрел фильмы, то понятно, что мозг мог подкинуть подобную фантасмагорию. Но я никогда ничего не слышал об этом. Может быть, это было предупреждение на будущее? Но, что я мог изменить в этой реальности? Я не сдвинул ни на йоту технический прогресс или систему образования. Я здесь просто жил. Да, пришлось лицом к лицу встретиться с бандюками, хулиганами, познакомиться с дочкой второго человека в области. Но как это могло изменить что-то в ткани времени и пространства? Хотя, если меня убьют, то, может быть, это к лучшему. Бандюки могут узнать о моих чувствах к Марине, и она пострадает. Нет, я становлюсь слишком опасным человеком.
На входе нас встретил плотный широкоплечий охранник в спецодежде, он сидел за столиком, где лежала толстая канцелярская тетрадь. Когда мы вошли, он грозно спросил:
— Кто такие?
— Олег Туманов и Борис Островой, — сказал Боря.
Охранник сунул нос в книгу, провёл толстым пальцем и нашёл мою фамилию, поставил галочку. Искать Бориса он не стал, просто буркнул:
— Проходите.
В конце коридора обнаружился просторный гардероб за раздвижными дверцами с огромными зеркалами. Я оставил там свой полушубок и повесил футляр гитары на крючок вешалки. На остальных висели норковые и собольи шубы, и не такие уродливые квадратно-гнездовые, как их шили в советское время для простых людей, а элегантные, явно пошитые на заказ в ателье, или привезённые из-за бугра. Дублёнок хорошей выделки я заметил немного, моя не выделялась из остальных — Людка достала отличную вещь, но все равно смотрелся мой полушубок как-то убого и жалко на фоне роскошных шуб.
Я вытащил из коробки лилии, от них сразу распространись волны яркого медово-ванильного пьянящего аромата, от чего даже закружилась голова.
— Ух ты, какие цветочки, — восхитился Борис. — Где ж ты их зимой достал? Красота. Шик.
Я лишь постарался таинственно усмехнуться, сделав вид, что вдаваться в подробности не хочу. Борис повёл меня наверх, по широкой мраморной лестнице с такими монолитными перилами, будто вначале её должны были установить во дворце. Хотя я видел сквозь полуоткрытую дверь, что на первом этаже тоже есть зал, где рядами выстроили круглые столики, покрытые зелёными скатертями, рядом стояли простые стулья с деревянными спинками.
Второй этаж занимал большой зал с рядами квадратных столиков, застеленных накрахмаленными белыми скатертями, но кресла из чёрного пластика выглядели как-то простовато. Стены украшали узкие высокие панели из светлого дерева, у потолка — красочные панно в стиле Палеха. По центру зала в нише, отделанной темно-синей плиткой, на небольшой эстраде — барабанная установка, пюпитр с нотами, гитары, синтезатор. Музыканты в светлых брюках и темных пиджаках сидел за столиками, и о чем-то разговаривали. По залу прохаживались парами гости, солидные мужчины, почти все в темных официальных костюмах, с галстуками. Я поискал глазами Марину, но найти не успел, как рядом будто из-под земли выросла официантка в белой блузке, поверх которой была надет светло-голубой сарафан с вышивкой.
— Ваши имена, товарищи? — спросила она вежливо.
— Олег Туманов и Борис Островой, — опередил меня Борис.
Девушка подвела нас к столику, где я увидел таблички с именами и подумал, что все предусмотрено — гостей рассаживают по их чинам. Нас с Борей, как обслугу, в самом конце зала. Я уселся за столик, в центре которого стоял хрустальный графинчик с прозрачной жидкостью, бутылка «Боржоми», графин из цветного стекла, полукругом стояли хрустальные вазочки с чёрной и красной икрой, на фарфоровых тарелках — нарезка из сыро-копчённой колбасы нескольких видов, красной и белой рыбы, красиво украшенные овощные салаты — один в виде красного рака из нарезанных помидоров, который возлежал на импровизированном «пляже» из зёрнышек кукурузы. Всё это источало такой одуряющий аромат, что хотелось съесть это все сразу, даже без хлеба. С утра я ничего не ел — не успел пообедать. А бешеная скачка по просёлочным дорогам только усугубила аппетит. Но Борис лишь наложил себе на фарфоровую тарелку салат и рыбу, а икру брать
