class="p1">Норта повернулась к Экскурсоводу.
— Я прошла?
— Ты посмотрела, — ответил он, — проходить это другое, это будет потом.
— Где?
Он не ответил. Его контур начал бледнеть, растворяться в воздухе, исчезать.
Норта осталась одна в бесконечном коридоре карт. Все они, все эти смерти, все эти лица, все эти стихи — смотрели на неё из своих рам.
Она глубоко вздохнула и пошла вперёд. Коридор закончился не стеной, а порогом. За ним была всё та же серая равнина, низкое небо, пыль и ветер.
Она шагнула через порог.
Умеренность
Пришло время ждать.
Посмотри, как чуден мир,
Не спеши вперед.
Норта открыла глаза... и зажмурилась от света.
Он был не резким, не слепящим, а таким приятно мягким, золотистым, каким бывает только раннее утро, когда солнце только касается горизонта, ещё не успев набрать силу. Она лежала на тёплой, чуть влажной земле. Пальцы сами собой сжались, нащупывая живые, настоящие травинки.
Она села и огляделась.
Вокруг простирался пруд. Не огромный, но и не маленький, такой, в котором вода кажется спокойной, почти неподвижной, но если всмотреться, замечаешь лёгкое течение, увлекающее кувшинки к центру. По берегам росли ирисы. Жёлтые, яркие, будто маленькие солнца, собранные в букеты. Их отражения дрожали в воде, и казалось, что цветов вдвое больше — и в небе, и под водой.
За прудом начиналась тропинка. Она уходила вверх, к горам, вершины которых тонули в золотистой дымке. Горы не были страшными, не давили, они просто были как граница или дорога, по которой ещё предстоит пройти.
— Красиво, — тихо сказала Нора из медальона. Голос звучал чисто, без помех. — Похоже на утро мира.
— Где мы? — спросила Норта.
— Аркан Умеренность. Место, где исцеляются.
Норта провела рукой по траве. Она была прохладной, но от земли шло тепло. Где-то вдалеке пела птица, только одна-единственная, но её голос заполнял всю округу. Вода в пруду была такой прозрачной, что видно было каждый камешек на дне. Ирисы тянулись к ней, касались воды кончиками лепестков.
И тогда она увидела фигуру.
Он стоял на противоположном берегу, у самой воды. Одет в белое, но главное — крылья. Огромные, сияюще-белоснежные, они не двигались, но Норта чувствовала их дыхание, когда каждое перо жило своей жизнью. Лица не было видно, оно то появлялось, то исчезало, будто соткано из того же света, что и всё вокруг.
На груди у него был белый квадрат, а внутри квадрата красный треугольник, остриём вверх. Простой, древний символ, как те, что Норта видела в старых книгах отца.
В руках он держал две чаши: золотую и серебряную. Между ними переливалась прозрачная струя. Вода текла из одной в другую, но никогда не кончалась, не проливалась мимо, просто вечное движение, вечный круг.
Норта пошла вокруг пруда, и фигура ждала её, не двигаясь с места. Когда между ними осталось несколько шагов, она остановилась.
— Ты пришла, — сказал он.
Голос был глубоким, спокойным, как вода в пруду. В нём не было угрозы, не было торжества, только ровное, тёплое присутствие.
— Ты Ангел? — спросила Норта.
— Я переливаю воду из чаши в чашу, я смешиваю огонь и воду. Я стою на границе между смертью и жизнью и помогаю перейти. Я Равновесие.
— Возможно, он даже Архангел, — мысленно вмешалась в разговор Элеонора, — нет единого мнения, какой Архангел соответствует смыслу Аркана Умеренность. Может быть, Рафаил, отвечающий за исцеление, а может, Гавриил, несущий весть о новом начале, обновлении.
Ангел поднял свои чаши чуть выше, и струя между ними на миг стала золотой, потом серебряной, потом прозрачной. Он каким-то образом услышал слова Звёздочки, хоть они звучали только в сознании Норты.
— Архангелы это ветры, — Ангел перелил струю из чаши в чашу, и вода на миг стала золотой, потом синей, потом чёрной, — Михаил рубит мечом то, что должно быть отсечено. Гавриил приносит вести, даже если они разбивают сердце. Уриил светит так ярко, что иногда слепит. А Рафаил заживляет раны, но не спрашивает, хочешь ли ты исцеления. Можешь называть меня Рафаил. Ты знаешь, зачем ты здесь?
— Нет, — честно ответила Норта.
— Ты принесла с собой дары, — Рафаил опустил чаши, и вода в пруду рядом с ним всколыхнулась. Из глубины начали подниматься сосуды. Прозрачные, как хрусталь, мягкие на вид, будто выдутые из света, — они помогут создать живой Эликсир, который поведёт тебя дальше. Ты уже делала это раньше, в лаборатории Мага.
Вода под ногами расступилась, и из глубины поднялись сосуды. Прозрачные, как хрусталь, но мягкие на вид, будто выдутые из света. В них, по всей видимости, и находилось то, что Норта принесла с собой, сама не зная как.
— Смотри, — сказал Рафаил, — когда ты помогла вернуть первый утраченный Аркан, её боль стала твоей силой. Вот, возьми каплю.
В первом сосуде был серый туман, в котором угадывалось лицо Медузы Горгоны. Норта протянула руку, и туман свернулся в тёмную, тяжёлую каплю, теперь она мерцала искрами на донышке сосуда. Норта прикоснулась к ней — капля была холодной.
В тот же миг воздух рядом с ними дрогнул, и из света проступила ещё одна фигура. Крылья у него были тёмно-синие, почти чёрные, с серебряными прожилками, очень красивые. Девушка невольно залюбовалась ими. А лицо показалось Норте печальным, усталым, хоть и бесконечно мудрым.
— Задкиил, — представил Рафаил, — Архангел милосердия. Прославился тем, что понимает, принимает и помогает даже падшим.
Задкиил шагнул ближе. Его крылья бесшумно опали и коснулись воды своими концами.
— Тяжело? — спросил он.
Норта не сразу поняла, о чём он. А поняв, что он о Медузе Горгоне, кивнула.
Задкиил посмотрел на Норту. В его глазах не было осуждения, только тихая, глубокая нежность.
— Ты приняла в себе боль, которая не твоя, — сказал он, — боль Рода, боль женщин до тебя, боль Медузы, которую прокляли за то, что она была прекрасна. Отдай её в чашу, не храни то, что сжигает изнутри.
Норта разжала пальцы. Капля упала в золотую чашу, и Норте действительно стало легче, тяжесть её пути словно свалилась с плеч.
Задкиил одобрительно кивнул и протянул девушке второй сосуд. Во втором сосуде плескалась болотная вода Повешенного. Норта узнала бы её с закрытыми глазами, вот она — такая тёмно-зелёная и густая.
— Это твоё терпение, — объяснил Рафаил, —
