даме руку. На его пальце сверкнул перстень с гербом Воронцовых.
— Украл, — шепнула Норта, — даже это украл.
— Ты злишься? — спросила Нора.
— Нет, — Норта вдруг улыбнулась, — мне его жаль. Он думает, что завладел силой рода. А эта сила — во мне!
Она подула на воду. Изображение зарябило, расплылось и исчезло.
***
Когда вода снова прояснилась, Норта увидела знакомый и родной пейзаж. Старый, обшарпанный, но всё ещё прекрасный в своём запустении особняк Воронцовых. Был вечер, сумерки, в окнах ни огонька. А у ограды, со стороны улицы, стоял юноша.
Он был высокий, худой, в стареньком сюртуке, слишком лёгком для такой погоды. Тёмные волосы падали на глаза, он то и дело убирал их привычным движением, но они снова лезли. Лицо его было бледное, сосредоточенное, но в нём чувствовалась какая-то тихая, нежная сила.
Юноша коснулся ветки их светящейся рябины, и её листья мягко замерцали серебристым светом, отбрасывая тени на его лицо.
Он смотрел на окно спальни, бывшей когда-то её. Не отрываясь, будто пытался разглядеть сквозь стёкла, сквозь каменные стены — ту, которая была там когда-то.
— Ты жива, — прошептал он, — я знаю...
Он провёл пальцем по самому яркому листу рябины. Тот вспыхнул, и вдруг парень замер. На миг показалось, что он видит ЕЁ сквозь все миры, их разделяющие, сквозь воду в Чаше. Норта увидела, как его глаза затянулись дымкой, как тело обмякло, но он не упал, стоял, опираясь на ограду, погружённый в себя.
— Что с ним? — встревожилась Норта.
— Тише, — отозвалась Нора. — Кажется... он что-то видит. То, что не видим мы.
В тот же миг вода в чаше дрогнула, и картинка раздвоилась. Рядом с юношеской фигурой проступило другое изображение, будто плёнка наложилась на плёнку.
Норта увидела себя. Маленькую, лет семи, в ночной рубашке, босую на холодном полу. Рядом стояла её мать, такая молодая, прекрасная, с печальными глазами. Они сажали рябину в горшок.
— Расти, маленькая, — говорила мать, обращаясь не к дереву, а к Норте, — когда меня не станет, она будет помнить. Всё, что ты ей расскажешь. Всё то, что я тебе не успела рассказать.
Девочка кивнула, прижалась к матери.
— А ты вернёшься?
Мать не ответила. Только поцеловала её в макушку. Видение в видении растаяло.
— Норта, — юноша отмер, — вернись, пожалуйста.
И, помолчав, добавил совсем тихо:
— Я подожду... Сколько надо, столько и подожду. Я всегда ждал.
Норта никак не могла вспомнить, кто он, но почему-то сжалось сердце.
— Кто это? — обратилась она к Норе.
— Тот, кто любит тебя, — тихо ответила Нора, — видимо, ты просто не замечала.
— Я... не знала.
— Таких всегда не замечают. Они стоят в тени и ждут, пока свет упадёт на них сам. Ты вернёшься и увидишь.
— А почему видение раздвоилось, когда он прикоснулся к нашей рябине? — допытывалась девушка.
— Не то, что бы я специалист по видениям, — постаралась ответить Звёздочка, — но это явно его видение проявилось в нашем видении, такое наложение...
Вода в чаше замерцала и стала прозрачной.
***
Норта сидела, не в силах пошевелиться. Где-то внутри неё всё дрожало — от узнавания, от боли, от надежды.
— Это он, — прошептала она, — тот мальчик в парке. Я вспомнила!.. Я тогда уронила книгу, а он поднял. Значит, он мог по книге узнать мои мечты, мои мысли, мою жизнь, так же как по рябине о дне, когда мы её сажали!
Норта вспомнила тот парк. Вспомнила себя — девочку в старом платье, но счастливую в солнечный летний день. Она тогда много смеялась, запрокинув голову, и летнее солнце путалось в её волосах. А в тени, под деревом, стоял мальчик, протягивая её уроненную книгу. Он поднял глаза и замер. Смотрел только на неё.
Потом мысль прыгнула вперёд. Она уже сейчас, в колоде, стоит в ангельском саду, а тот выросший мальчик смотрит на неё сквозь годы, сквозь миры, и в его глазах тихая, отчаянная мольба: "Вернись!"
— Ты не могла знать, — тихо сказала Нора.
— Но он знал. Он всё это время... знал меня и ждал, — Норта сжала кулаки.
— Ты видела, что с ним происходит, когда он касается вещей? — задумчиво произнесла Нора, — это похоже на... я читала о таком в своем мире. Способность считывать историю предметов, их память. Забыла как это называется... Он прикоснулся к рябине, и увидел тебя с матерью. Наверняка прикоснулся к книге, и увидел тебя в парке, и не только. Он знает тебя лучше, чем кто-либо, потому что вещи хранят то, что люди забывают.
— Он знает меня через мои вещи, — прошептала Норта, — через то, к чему я прикасалась, через то, что любила.
— Да, и поэтому он ждёт, потому что через эти вещи он полюбил тебя Настоящую.
Норта долго молчала. Потом подняла глаза на Рафаила.
— Кто он?
Рафаил улыбнулся той тёплой, печальной улыбкой, какой умеют только ангелы.
— Алексей Вересов. Сын Дмитрия Вересова, который работал с твоим отцом над проектом "Зеркало Таро". Он носит в себе Дар видеть память вещей. И он носит в себе память о тебе с того самого дня в парке, когда ты уронила книгу.
— Почему я не знала? Почему он не подошёл?
— Потому что он боялся, — ответил Рафаил, — боялся, что для тебя он никто. Что ты не заметишь, что ты отвергнешь.
— Но он ждал меня все эти годы.
— Да, и теперь ты знаешь о нём. Пока этого достаточно.
Норта сжала в руке свой путеводный медальон.
— Я вернусь, — сказала она уверенно. — Теперь я точно вернусь. Не только ради папы, и не только ради себя, а ради него тоже.
Рафаил поднял чаши. Струя между ними замерла, превратилась в неподвижный мост из света.
— Ты увидела, — сказал он, — и ты поняла. Теперь ты не просто идёшь — ты знаешь, зачем.
— А что мне делать с этим знанием?
— Нести. Нести в себе, как этот Эликсир. Он теперь часть тебя, как и те, кого ты видела.
Рафаил опустил чаши, и вода в пруду всколыхнулась, отражая восходящее солнце.
— Иди, твоя тропа ждёт, а мы всегда будем рядом, когда понадобимся.
