я не испытывал.
Знаменитый Театр одесской музкомедии прослышал, что я написал мюзикл «Гамбринус» по А.И. Куприну, и пожелал, чтобы я прочитал его на худсовете. Я думал, будет человек десять. Но когда я вошел в фойе, увидел человек сто. На мое удивление директор театра — тучный приветливый дядя — шепнул мне на ухо:
— У нас открытый худсовет. Интерес к вам огромный.
Я начет читать. И даже петь. Без аккомпанемента, но точно те мелодии, которые должны были, по моему мнению, звучать в будущем спектакле! Все номера до единого шли под аплодисменты. Все репризы и шутки под дружный смех присутствующих. Глаза их сияли. Когда я закончил, мне устроили овацию. Впрочем, овация — это слабое слово. Была буря аплодисментов, потом пять минут «скандирка» — когда все встали и хлопали в ритме, как на партийном съезде. Я понял, что мое (с Куприным!) произведение очень понравилось. Затем началось обсуждение, хотя его, казалось, не надо было проводить — все и так ясно.
Первым взял слово председатель худсовета. Он сказал краткий спич. Вот он слово в слово:
— Я потрясен. Мы ждали такую драматургию десятки лет. Наконец-то это настоящий мюзикл, а не опротивевшая нам оперетка. В основе великая русская литература. И спасибо вам, Марк, за то, что вы есть, и за то, что вы для нас сделали.
Затем взяла слово их прима, на вид народная артистка, на самом деле еще и лауреат Государственной премии. Она бухнулась передо мной на колени и возопила:
— Вы — гений!.. Гений!.. Гений!..
Я вскочил и стал ее поднимать. Не тут-то было, она продолжала свое кликушество. Прежде чем она угомонилась, директор строго зашипел на меня:
— Пусть она договорит. Не трогайте ее, только, ради бога, не трогайте!
Артистка тем временем начала терзать свою грудь — огромную, пышную, такие бывают только в Одессе, и больше нигде в мире.
— Я это хочу! — кричала она. — Хочу! Хочу!
С нею, между прочим, никто не спорил. И я в первую очередь. Но она себя вела, как будто у нее отобрали грудного ребенка и она вышла на баррикады.
— Дайте мне это играть!.. Дайте! Дайте! Дайте!
В общем-то, и в этом вопросе у меня с ней не было противоречий. Хотя было немного странно, что с этой просьбой она обращалась именно ко мне, но я, растерявшись, пробурчал что-то вроде:
— Ну, пожалуйста. Конечно, конечно. Я не против.
Она тотчас подпрыгнула и — я ахнуть не успел! — поцеловала меня в губы! Взасос!.. Этакий короткий, но оглушительный на весь театр чмок. Затем выступил секретарь парторганизации.
— Ну, что тут скажешь, — сказал он. — Тут ничего не скажешь. — И сел.
Я спросил тихонечко у директора, сидевшего рядом:
— Что значит то, что он сказал?
— Хвалит, — твердо сказал директор.
— Вы уверены?
— Абсолютно. Ему очень понравилось. Иначе…
— Что иначе?
— Иначе он бы вообще не выступал.
Далее было еще три выступления. Или мне показалось, что тридцать три.
Все ораторы говорили примерно одно и то же. Но по-разному. Это был один сплошной панегирик.
Ничего подобного в жизни не приходилось слышать. Мне так натерши уши елеем, что в конце самому подумалось: может, они и правы, может, действительно я создал для их театра что-то бесподобное.
Директор будто прочитал мою мысль, взял последнее слово на этом, простите за неточное слово, обсуждении. Он сказал:
— Вы даже не представляете, Марк, что вы для нас сделали. Это переворот в нашей жизни. Отныне история нашего театра будет делиться на две эры, на две половины — до «Гамбринуса» и после «Гамбринуса». Пожелаем же от всего сердца успеха всем нам в этой сложной, но такой прекрасной будущей работе.
Прямо из театра я поехал на аэродром, чтобы улететь в Москву.
Директор вызвал такси и сам лично помогал грузить мои вещи в багажник. Когда такси отъезжало от служебного входа в театр, я оглянулся и увидел директора и других членов худсовета — радостные одесситы стояли стайкой на крыльце и махали мне руками, стремительно уменьшаясь в размерах. Что было дальше?.. А вот что.
Больше я их НИКОГДА не увидел и не услышал. Мне ни разу никто не позвонил из этого театра, не произнес в мой адрес ни слова, будто НИЧЕГО между нами и не было. Удивительно?.. Тот, кто знает, что такое театр, печально улыбнется и скажет: ничего удивительного на самом деле в этой истории нет.
Смешно другое: «Гамбринус» был мною поставлен в другом театре — Театре у Никитских ворот — и, надо нескромно сказать, идет там с немеркнущим успехом второй десяток лет. Но Одесса…
Одесса, пардон, незабываема.
2000
Догнать и перегнать
С некоторых пор Дима понял, что он отстает в жизни. Читает книги. Думает о боге. Задается вопросом: куда идет Россия? И вообще, зачем человек живет на земле.
Надо было срочно догонять поколение, но Дима не знал, с чего начать. Он спросил соседа:
— Вань, ты бы что на моем месте сделал?
— Чтобы что?
— Чтобы одичать.
Ваня задумался. А потом ответил, не задумываясь:
— Купи компьютер.
Дима так и сделал. Через месяц круглосуточного сидения перед экраном, с которым он играл в карты, Дима вошел в Интернет и почувствовал первый результат: взял с полки Гоголя и через пять минут заснул, лежа на кушетке, с книгой в руках.
Раньше с ним такого никогда не происходило. Гоголь был любимый его писатель, а теперь… ну разве можно сравнить его шутки, скажем, с интернетовскими анекдотами? У Гоголя все растянуто и не смешно — взять хотя бы эту глупую историю про шинель… кстати, а как в детстве звали
Акакия Акакиевича?.. Вот это действительно вызвало бы смех. Настоящий Кака!.. Ну, надо же!.. Кака!.. Вот это очень смешно!..
— Ты бы еще Гёте взял на сон грядущий! — хохотнул Ваня, когда Дима рассказал ему честно, что произошло. — Этого… как его… «Фауста»!
— А что сейчас мои современники читают?
Ваня опять задумался и опять ответил, не задумываясь:
— Пелекина читают. Соровина. Оксану Маликину. И Наталью Душкину.
— А что еще?
— Счета банковские. Квитанции всякие. Деньги.
— Деньги? Как можно читать деньги? — удивился Дима. — Деньги можно считать, а не читать.
— А ты попробуй! — многозначительно произнес сосед. — Вдруг у тебя получится?
Дима попробовал.
В тот же вечер разложил перед собой на столе купюры разных достоинств и начал их читать вслух:
— Десять… Пятьдесят… сто… — Ему это дело понравилось. — Пятьсот! — с восторгом выпалил он.
Однако скоро чтение прекратилось. Дима понял, что прочел все, что только можно было
