Встретив негра, который шел небрежной походкой, покуривая толстую сигару, Мустик приблизился к нему и нагло спросил:
— Не могли бы вы указать местопребывание Пьера Лефранка?
— Я как раз иду туда, можешь пойти со мной…
— Прекрасно! Спасибо! Плачу за выпивку.
И, продолжая путь, Мустик узнал от своего приятеля, что тот — служащий на приисках Эрмина. О себе мальчишка рассказал какую-то небылицу, попытавшись сойти за молодого моряка, тайком покинувшего свой корабль. Так они дошли до торговца, уселись в большом зале, где люди разного сорта и различного цвета кожи играли, ели, пили, курили и предавались веселью. Тут были негры, мулаты, китайцы, индусы, анемичные белые с беспокойными лицами, — все виды эпидермы[220], представители разных рас[221], которые толкались и двигались в табачном дыму, среди запахов кухни и алкоголя.
Приход друзей остался незамеченным. Негр попросил водки, излюбленного напитка черной братии, Мустик сделал то же. Расплатившись наличными, он чокнулся со своим новым товарищем. Водку они выпили одним глотком, ощутив всю приятность напитка. По телу разлилось тепло.
— Повторим? — спросил Мустик.
— Только сейчас за мой счет, — ответил честный негр.
Заплатили, чокнулись, повторили!
Наш герой начал тараторить, как попугай, и объявил, что голоден. Он знал, что когда речь идет о питье и еде, негр никогда не отказывает себе в этом удовольствии.
Мустик спросил, есть ли дежурное блюдо.
— Да, — ответил гарсон[222],— пак с бананами и маслом. А также эймара с перцем.
Пак — это крупное млекопитающее из породы грызунов, его мясо — исключительное на вкус. Эймара — рыба, такая же нежная, как форель; ее едят в этих местах под острым приятным соусом, который вызывает большой аппетит, порождает адскую жажду и может заставить вас проглотить каймана!
— Хорошо, — сказал Мустик, — давайте пак и эймару. И для начала две бутылки.
Гарсон отправился на кухню и подумал, усмехнувшись: «А малыш шустрый! Если он будет продолжать в том же духе, то кончит тем, что не увидит дыры в лестнице».
Предсказание вскорости сбылось. Малыш продолжал пить и есть, не соизмеряя это со своими возможностями. И вот уже он начал заговариваться. Хотел закурить, но сигара выпала из рук. Попытался подняться, но ноги подкосились, и он упал.
Луч света на миг прорезал его затуманенное сознание, пропитанное парами алкоголя. Мустик расплатился за кушанье, положив две монеты по сто су в руку гарсона, и сказал ему конфиденциально[223] на ухо:
— Знаете… я думаю, что… я слишком много съел… Чувствую… гм… гм!.. меня чуть качает… На улице, кажется, ночь. Не могли бы вы выделить мне комнату… за небольшую плату.
— Ну конечно! Нет ничего проще. Следуйте за мной. Главное, не шумите.
— Нет проблем! А вы полагаете, что я случайно… что я… пьян? Уверяю вас, нет. Не бойтесь… Я никогда!
— Хорошо! Пошли, поторопитесь. Хватит болтать!
Гарсон провел юного посетителя по коридору и заставил подняться по лестнице. Затем отворил дверь. В темной комнате смутно вырисовывалась кровать. О, роскошь! Да, кровать, на которую Мустик тут же повалился с долгим вздохом. И сразу заснул как сурок.
Гарсон потихоньку спустился вниз. Прошло четверть часа, и вдруг малыш, который только что казался мертвецки пьяным, бесшумно поднялся, снял ботинки и, тихонько посмеиваясь, прошептал:
— Здесь! Все в порядке! Не было ничего легче! Они думают, что клиент готов, а я свеж, как черешня, и, между прочим, ничуть не пьян. Это был единственный способ заполучить комнату, не вызвав никаких подозрений. И вот я здесь… кто ищет, тот найдет.
Он прислушался, но ничего не услышал. Мустик стал продвигаться ощупью вперед, нашел дверь, бесшумно отворил ее и очутился в коридоре. Через пол доносился шум из зала, что не помешало нашему разведчику различить какие-то звуки на другом конце коридора.
Он осторожно подкрался к комнате и одним глазом заглянул в замочную скважину, отмеченную тонкой струйкой света. Два человека ужинали при свечах, прикрытых стеклом от мошкары.
Один был одет в не очень свежий просторный костюм плантатора. На другом было тонкое белье и платье элегантного покроя. Беседовали не таясь, абсолютно уверенные в том, что они одни. Первый, весь какой-то расхристанный, говорил грубым голосом, как и подобает настоящему бандюге.
У его компаньона голос вибрировал, в нем слышались металлические нотки. Изъяснялся этот человек вполне правильно.
Первый сказал:
— Ну да! Ошибки быть не может. Дело сделано. Он проглотил яд и сейчас, должно быть, подох.
— Так ли это?
— Что за шутки? Уверяю тебя.
— Ты не знаешь, он силен, как бык, и способен сопротивляться дозе, которая убила бы двух обычных людей.
— Не бойся! Ему дали туземный яд лучшего качества. Это не проходит, от него ничем не вылечишься, и притом — никаких следов… Даже самые хитроумные доктора решат, что это горячка. Впрочем, ему положили двойную дозу.
— Великолепно! А кто клал?
— Один хороший малый, знающий свое дело, по прозвищу Январь. Он был сперва осужден на смерть за убийство сторожа, но потом наказание заменили пожизненной каторгой. Я доверяю парню, как самому себе…
— Действие яда медленное или быстрое? Не хотелось бы, чтобы человек был испепелен, как молнией.
— Не бойся.
— В нашем положении важно соблюсти все предосторожности и, главное, отвести от себя всякие подозрения. Его должна унести в небытие обычная болезнь с известными всем признаками, напоминающая, например, приступ злокачественной или перемежающейся лихорадки. Ты хорошо меня понял, не так ли? Ибо малейшее подозрение об отравлении привело бы к ужасным последствиям…
— Да, конечно! Однако я не вижу…
— Ты идиот! Сам подумай, у кого еще может возникнуть желание убрать его? Ведь именно нам доставил смертельные неудобства его приезд.
Мустик с дрожью слушал загадочные и полные ужасного смысла слова. Холодный пот струился по телу мальчика; сердце сильно билось, глаза затуманились, руки дрожали, он со страхом думал:
«Какие мерзавцы! Кто этот несчастный, которого они выбрали своей жертвой и так подло убили с помощью яда? Ох, каторга… каторга!»
Говоривший продолжал с жуткой невозмутимостью:
— Итак, дело, которое было желанным, заранее предусмотренным, подготовленным, сделано; пора извлечь из него выгоду для нашей безопасности. Еще сутки — и мы спасены.
— И мы, и другие тоже… А там — путешествие в страну свободы!
Продолжая подглядывать в замочную скважину, Мустик вдруг подумал: «А эти голоса мне знакомы! Гляньте-ка… Нет, возможно! Уж не грежу ли я? Если бы за обедом я не опрокидывал еду под стол и не выплескивал в жилет всю водку и вино, можно было бы подумать, что алкоголь лишил меня разума. О, этот голос, который звенит, как металлические тарелки. А тот другой — грубый, бандитский… Подобных больше нет. Да простит меня Бог! Но мне кажется, что я снова там, в казино «Два Уха»! Нет! Нет! Ошибки быть не может! Это они. Однако я не узнаю самих людей, хотя вижу их, как при солнце… Тот же возраст. Те же обороты речи, но лица другие. Хотя глаза… Однако о ком же они говорят? Кто тот человек, которого они отравили?»
