Еще нет. Я схватил ее за запястье и потащил обратно в главную зону, где находились остальные гости. Все это время она обзывала меня, но мне было все равно. С того момента, как я взглянул на эту девушку, у меня была всепоглощающая потребность защитить ее, это основное течение, которое влекло меня к ней. Даже когда она кричала мне в спину что-то вроде тупоголовый, пока я тащил ее по коридору.
Два года назад я поймал какого-то придурка, наблюдавшего за ней из леса здесь, у озера. Тогда у меня тоже было желание защитить ее. И я защитил. Хотя она никогда не узнает об этом. Она не смогла бы смотреть на меня такими же невинными глазами, если бы знала, какой я на самом деле человек.
Она всегда была там, эта основная, первобытная потребность сохранить ее в безопасности.
Даже в юном возрасте я понимал, что она не такая, как все. Ей не место в этом мире. Такие люди, как я и мой отец, могли поглотить Татум Хантингтон.
Я быстро понял, что единственный способ защитить ее от монстров — это стать одним из них.
Сейчас она выглядела такой невинной, глядя на воду. Солнце еще не зашло за озеро, а взрослые уже стояли на набережной с алкоголем и живой музыкой под тентом.
Я подошел к ней, на ходу снимая туфли и носки. — Ты не должна быть здесь одна. Ты уязвима, когда одинока. — Сел, свесив ноги со спуска.
Она схватила меня за колено. — Не надо. — Ее глаза были расширены от паники.
На мне были шорты цвета хаки и синее поло. Ее пальцы впились в мою голую кожу. Что это за хрень?
— Ты не знаешь, что там внизу. — Она посмотрела на озеро, затем медленно отдернула руку.
Я точно знал, что там внизу, и нам не о чем было беспокоиться.
Однако я играл в ее игру и скрестил ноги так же, как она. — Хорошо.
Мы сидели там молча, дольше всех. С вершины холма доносилась музыка. Поверхность озера рябила от бриза.
— Мама Лирики ушла, — сказала она, нарушая тишину.
Это не имело никакого отношения ко мне, но что-то подсказывало мне, что Татум просто необходимо это сказать, поговорить с кем-то .
— Вот почему ее здесь нет. — Она продолжала смотреть вперед, не глядя мне в глаза. — Она не хочет быть рядом с кем-то. Ее мама была не очень хорошей, — но... ее дыхание сбилось, — теперь Лирик одна.
Я ничего не сказал. Этот разговор был не для меня. Это было для нее, еще один способ для присматривать за ней.
Татум сглотнула. — То есть, у нее есть отец, но... — Ее слова оборвались. — У меня есть оба родителя, но я все равно чувствую себя одинокой. Если бы не Лирика... — Она оборвала себя. — Что, если она останется грустной? Что, если она никогда не захочет вернуться?
— Ты никогда не будешь одна. — Я не знал, почему я пообещал ей это. Просто знал, что слова вырвались раньше, чем я успел их остановить. И что теперь я ненавижу ее семью еще больше, услышав, что она чувствует из-за них. Она была двенадцатилетней девочкой. Она должна была чувствовать себя любимой, счастливой, в безопасности — никогда не одинокой.
Ее взгляд метнулся к моему. Ее глаза наполнились слезами. — Не мог бы ты просто посидеть здесь со мной минутку?
Это был редкий момент, один из тех, которые ты откладываешь на потом. Татум всегда боролась со мной, всегда бросала вызов. Сейчас она впустила меня, и это, черт возьми, чуть не сломило меня. Если раньше я думал, что мне нужно защищать ее, то это было ничто по сравнению с тем, что чувствовал сейчас.
— Да, маленькая проказница. Я сделаю все, что тебе нужно.
ГЛАВА 3
Каспиан
Восемнадцать лет
Во всем мире люди исповедовали свои религии в часовнях, синагогах и соборах. В моем мире религией была власть, и было пять богов — мой отец, Киптон Донахью, а также Малкольм Хантингтон, Пирс Кармайкл, Уинстон Рэдклифф и Грей Ван Дорен. Каждый из них был ключевой фигурой в Обсидиановом братстве. Эти пять семей были связаны с Братством кровными узами. Все они поклонялись на алтарь всемогущего доллара, и вместо того, чтобы спасти свои души, власть поглотила их целиком.
Все Братство состояло из ста человек со всего мира — банкиров, технологов, магнатов недвижимости, дипломатов и политиков. В одной организации было достаточно денег и власти, чтобы управлять миром. Попасть туда можно было только по официальному приглашению от действующего члена, после чего следовало посвящение, скрепленное кровью — либо вашей, либо чьей-то еще. Предпочтительно чужой. Единственным выходом была смерть. И никто в Братстве не говорил о Братстве.
Для этих людей власть была привилегией, а не правом. Сотни лет назад отцы-основатели, в том числе и мой прадед, создали тайное общество, призванное удерживать власть там, где она должна быть. Существовал порядок вещей, баланс между господством и подчинением, и их работа заключалась в поддержании этого баланса любыми средствами. Эти мужчины не танцевали с дьяволом. Они нагнулись, спустили штаны и позволили ему осквернить себя.
Все было результатом тщательно разработанного плана, приведенного в действие задолго до нашего времени. От тайных встреч в скрытых комнатах до контроля над средствами массовой информации, вплоть до безумной ритуальной церемонии, которую они любили называть Судным днем, когда холостые мужчины в организации выбирали себе жен — это была доктрина, за которую эти мужчины были готовы умереть, убить.
С тех пор как стал достаточно взрослым, чтобы ходить, я наблюдал за всем этим со стороны, за взлетом и падением империй, славы, правительств. Я наблюдал, как мой отец, кукловод, дергает за ниточки в странах по всему миру на языках, которые я еще не понимал, и все это из гладкого черного кресла из итальянской кожи за письменным столом из дерева дальбергия. Я запоминал каждое выражение лица, впитывал каждое слово — не только его, но и всех окружающих. Мир был моей классной комнатой, а опыт — моим любимым учителем.
К одиннадцати годам я мог учуять ложь за милю и манипулировать разговором с мошенником в три раза старше меня. В тринадцать лет я увидел мир таким, какой он есть. К шестнадцати годам я мог очаровать трусики монахини.
Сегодня был мой
