дочь какому-то мудаку, как будто она была предметом купли-продажи. Засранец на десять лет старше ее, надо сказать. Я был в пяти секундах от того, чтобы засунуть ствол своей винтовки в задницу Малкольма.
— Замуж? — Я провел пальцами по волосам и откинул голову назад, глядя в чистое голубое небо. Если бы Бог существовал, я бы хотел, чтобы он послал горного льва разорвать горло этого человека прямо сейчас, блядь. Ей четырнадцать, блядь лет. Она еще не достигла половой зрелости? Да чтоб тебя! Я опустил голову и сузил глаза.
Он провел ладонью по затылку. Его темно-карие глаза закрылись на короткую секунду, и я уловил, как сжалась его квадратная челюсть. — Я не имел в виду прямо сейчас, Каспиан. — Его глаза открылись. — Джейкобс только что был избран, и уверен, что он выиграет переизбрание на новый срок. Пройдет как минимум восемь лет, прежде чем я смогу вписать свое имя в бюллетень. — Он вздохнул, как будто я его утомил. — Я строил планы. Думал вслух.
Да, ну, впредь думай об этом дерьме тихо.
Я кивнул один раз, но еще мгновение не сводил с него глаз, прежде чем снова начать идти.
— Думаю, что союз с Ближним Востоком — это именно то, что нам нужно, — сказал Кармайкл, скорее мне, чем Хантингтону.
Конечно, он мог так думать. Женщины были товаром. Чувства были обязательствами, а брак был всего лишь очередной деловой сделкой. Я не был с ним полностью не согласен, за исключением тех случаев, когда дело касалось этого, ее.
Какое-то движение привлекло мое внимание краем глаза. Ну и хрен с ним. Здесь не было гор, но точно был гребаный лев. Я усмехнулся про себя и крепче сжал винтовку. Не приказав никому из нашей группы остановиться, я стоял неподвижно и наблюдал за величественным существом в ста ярдах от нас. Он лежал под деревом, облизывая лапы, как будто только что закончил хороший обед. Его золотистая грива сливалась с длинными, развевающимися травинками и шевелилась от дуновения ветерка.
Разумнее всего было бы продолжать движение. Льву не было до нас никакого дела. Но благодаря Хантингтону моя кровь бурлила в жилах, а благодаря Пирсу мне было что сказать отцу. Я практически слышал его слова в своей голове. Лев или антилопа?
Я не собирался бежать. У этого льва не было ни единого шанса.
Группа перестала идти, как только увидела, что привлекло мое внимание.
Папа наклонился к моему уху. — Знаю, что тебе не терпится, но это твой первый раз. Если ты промахнешься...
— Я не буду. — И бы не стал.
Он вздохнул и отошел, не сказав больше ни слова.
Я поднял винтовку. Мир сомкнулся вокруг моего прицела. Были только лев и я. Я затаил дыхание, сердце бешено колотилось. Прохладный металл спускового крючка был как тонкий пульс на пальце, как спасательный круг под моим контролем. Приклад ружья упирался мне в плечо. Я жил ради этого ощущения, ради кайфа власти и это было высшей точкой. Закрыл один глаз, наводя прицел на пятисотфунтового прирожденного убийцу. Отец был прав. Одно неверное движение, и это животное без колебаний вырвет нашу плоть из наших костей.
Не мог знать точно, но я был уверен, что в этот момент никто больше не дышал, даже Вексли, проводник, которого мы наняли, чтобы сопровождать нас на охоте. Мир был неподвижен, тих, захваченный предвкушением того, кто окажется на вершине пищевой цепочки.
Три.
Два.
Один.
Я прицелился и нажал на спусковой крючок.
Лев вскочил, как только пуля попала в него. Его громовой рев эхом разнесся по открытой земле, он кружился по кругу, а затем снова зарычал.
Черт, — крикнул Пирс. — Ты промахнулся.
Только я не промахнулся. Я ударил его именно туда, куда и собирался — в переднюю ногу, и всегда старался учиться на чужих ошибках. Я знал, что не существует такой вещи, как убийство одним выстрелом, не здесь, не для новичка вроде меня. И я не собирался позволить этому льву броситься на нас, как это сделал буйвол. Такому зверю понадобилось бы всего четыре секунды, чтобы преодолеть расстояние в сто ярдов между нами.
Не обращая внимания на проклятия позади, я снова поднес палец к спусковому крючку.
Лев перестал кружиться и наконец заметил нас. Его пасть широко раскрылась с очередным ревом, обнажив острые как бритва зубы и заставив воздух вокруг вибрировать.
Я оглянулся на него и улыбнулся.
Затем занял свое место на вершине пищевой цепи.
ГЛАВА 4
Татум
Два года спустя...
Шестнадцать лет
В океане было что-то особенное. Внешне он был спокойным и пленительным. Его волны манили нас, звали, как песня сирены, подойти ближе, ближе. Нас манила его красота и безмятежность, которую он предлагал. Но в его глубинах, в местах темных и глубоких, которые мы не могли видеть, он обладал силой затягивать нас в темноту и никогда не отпускать. Он был мягким объятием и опасным хищником. Он был величественным и ужасающим.
Меня всегда завораживал океан.
Я прислонилась к перилам, глядя на бескрайнюю голубую воду. Огни отцовской яхты освещали поверхность. Позади, подо и вокруг меня люди праздновали мой день рождения. Они пили, смеялись и танцевали в честь дня моего рождения. Я хотела поехать на выходные в дом в Хэмптоне. Папа настоял на том, чтобы устроить для меня самую большую и лучшую Sweet Sixteen, какую только видел Нью-Йорк. Если только не стояла на сцене в пуантах и купальнике, исполняя идеальную вариацию перед безымянной толпой, я ненавидела быть в центре внимания. К сожалению, когда твой отец был главным игроком в политической игре, внимание было образом жизни.
Прямо сейчас он находился в одной из внутренних кают, которую превратил в комнату для покера, делая ставки и потирая локти с некоторыми из самых влиятельных людей страны. Мама была на нижней палубе, пила шампанское и сравнивала образ жизни богатых и знаменитых с жизнью богатых и знаменитых. Здесь, на верхней палубе, диджей работал над плейлистом моих любимых песен, а люди, которых я знала всю свою жизнь, но никогда не знала по-настоящему, дефилировали вокруг в бикини и плавках, прыгая в бассейн и выходя из него в перерывах между потягиванием напитков и поцелуями. Некоторые из них использовали тридцатифутовую горку на боковой палубе, чтобы окунуться в океан. Я любила воду, но не после наступления темноты.
