ушел, сказав напоследок, что скоро вернется. Это его скоро на неделю растянулось, ну а потом он, правда уже без своего коня, но вернулся.
Да еще как вернулся, представил семье даже не невесту — жену.
Вот тут все и… очень сильно удивились. Не только Овичи, по всему Амуру эта «очень романтическая» история гулять пошла.
Улиса — мать Егора — из местных была, коренного населения Дальнего Востока. И была она очень красивой, чего не могла стерпеть вроде как брошенная Иваном казачка.
Года шли, Егорка родился, Дарья, потом и самая младшая — Машутка на свет появилась. Хорошо жили Овичи, душа в душу, крепко на ногах стояли. Но чем лучше им было, чем больше их становилось, тем сильнее росло недовольство казачки. Да и у мужа ее (вышла она замуж за того танцора) наше семейство позитивных чувств не вызывало, видимо не сладко ему жилось со сгорающей от ненависти женой. Которая, вдобавок, не иначе от этой самой ненависти, не могла ребенка выносить, сбрасывала. И она не придумала ничего лучшего, чем обвинить в этом Егоркину бабушку, которая знахаркой была, многих лечила; и Егоркину мать, которая была дочкой шамана.
Вот она и обозвала их колдуньями, что ее прокляли.
Не знаю, поверил ли в эту чушь ее муж, его родители и родители казачки, но вот виновных они себе точно назначили.
Дело шло к большой крови.
Понимал атаман, что случись несчастье и, как отдельные семейства настаивали: «Ведьм спалить с их выводком надо!» — если такое случится, округа вымрет. Не зря Иван считался лучшим охотником, превзойдя в умениях даже своего отца, тоже не последнего в этом деле человека. И если кто тронет Овичей, а тем более их детей… если Иван при этом в живых останется и успеет в тайгу уйти, там его уже никто поймать не сможет, а вот он всех виновных и, не дай бог, не только виновных, но и тех, кто допустил такое, в тайге подстережет.
Но даже не это самое страшное! Местные из коренных, с которыми Овичи поддерживали родственные отношения, те тоже за них мстить начнут. А это… даже думать не хочется, сколько тех родичей имеется, и кто к ним присоединиться надумает. Память у местных хорошая и они еще не забыли, как в этих местах казаки появились и как они принялись здесь свои порядки наводить. Кровушка тогда рекой лилась. Вот и сейчас опять может такое завертеться, что…
— Все зло от баб! — так, коротко, выразился дед Лука, после беседы с атаманом.
Семейство Овичей согласилось с предложением атамана, не стали беды дожидаться и переехали сначала в Хабаровку, а потом и еще дальше, в только образовавшееся поселение Никольское, на реке Суйфун.
Два года ударной работы… и все что построили, сгорело в ярком пламени. Начались боестолкновения с манзами — китайцами, продолжающими проживать на новоприсоединенной территории Российской империи.
Чудом тогда никто из Овичей не погиб, дед Лука только левую ногу ниже колена потерял. Кто-то из устрашающего калибра стрелялки пальнул, что половину голени со стопой ему начисто срезало. Отошли Овичи всем семейством в тайгу, и там, пока бабушка с невесткой деда спасали, отец Егорки показал, сунувшимся было вслед за ними манзам, почему он лучшим охотником на Амуре считался.
Село Никольское полностью выгорело, многих побили, немногие выжившие, посовещавшись, решили уходить ниже по Суйфуну к военному посту, где казаки несли службу. Овичи же отказались уходить: дед дальней дороги не факт что выдержал бы, да и детвора один другого младше, куда их по тайге таскать. Ну и самое главное, надоело им скитаться как неприкаянным.
Так и появился хутор Овичей на левом берегу Суйфуна, Егоркин отец его чуть ли не в одни руки поднял, при этом еще и охотиться успевал, полностью обеспечивая свое семейство. Дед с одной ногой уже был не ходок в тайгу, но, как чуть в себя пришел, на месте не сидел, оказывал посильную помощь сыну со строительством.
Очередные два года напряженной работы, и хутор, который впору было фортом назвать, был практически закончен.
Но заканчивать резко стало некому.
Манзов вроде как разбили и рассеяли, да только эти «рассеянные» до сих пор продолжали бесчинствовать в наших краях, занимаясь поджогами, грабежами и убийствами. Вот и тогда, летом 1869 года, влетели на подворье к Овичам казаки, да чуть ли не силком Ивана с собой забрали, в качестве проводника.
Обратно Егоркин отец уже не вернулся, казаки заехали, уведомили, что попали в засаду и он погиб. Вот только своих побитых они с собой везли, а тело Ивана там бросили. Ну да, он же не казак, мужик сиволапый, чего ради него напрягаться и тело его родным возвертать. Скажите спасибо, что хоть заехали и уведомили о его кончине.
Лучше бы не заезжали.
Улиса, мать Егора, когда услышала, что муж погиб, упала в беспамятстве, да так больше и не очнулась, за седмицу сгорела. Была она беременна на пятом месяце Егоркиным братиком, бабушка подтверждала ее слова, брат должен был родиться.
Ни матери не стало, ни брата.
Замкнулся в себе Егор, повзрослел резко. Одинандцать лет ему тогда было, а он на себя обеспечение семьи дарами тайги взвалил. И пусть большую дичь ему пока не по силам было добывать, но теми же кабанчиками, косулями и разной птицей он родных обеспечивал.
А потом, потом была неожиданная встреча с хунхузами, поспешный выстрел одного из них вслед резко сорвавшемуся в бега Егорке, падение в реку…
Из реки вынырнул уже Ягор Дайч.
* * *
Что и как тогда происходило, в памяти как-то не особо сохранилось, одна только головная боль и злость хорошо вспоминается.
Повезло мне в том, что я Шарпс тогда так и не выронил, а также в том, что бумажные патроны к нему, несмотря на купание в реке, не вымокли. Выручил меня подаренный дедом Лукой внуку деревянный и обшитый кожей подсумок, с плотно-подогнанной крышкой, воду до патронов он так и не допустил. Ну и то помогло, что память этого самого внука со мной осталась, пусть головная боль практически все собой затмевала,
