— Что случилось? Я на работе.
В ответ — только какой-то нечленораздельный визг.
Крик такой громкий, что даже Майк, сидящий на стойке, поднимает голову и откладывает салфетку, которую сминал. Беззвучно спрашивает: Кто это? Я так же беззвучно отвечаю: Эверли.
— Эв, можешь использовать взрослые слова?
— Я ПОЛУЧИЛА РАБОТУ!
И вот я уже сама кричу, а Майк тщетно пытается меня успокоить. Тед и Хосе, наши повара, смотрят на меня с весёлым недоверием.
— Это потрясающе! — ликую я.
— Я знаю! Габби берёт меня и в Чикаго, и в Сан-Диего, и разрешила мне собрать свою группу и придумать собственное освещение — всё сама!
— Ни фига себе, Эверли! Я хочу увидеть каждое выступле… — тут до меня доходит. — Погоди, а как же тур Холлорана?
Она делает вдох на другом конце линии. — Вот ещё одна причина, почему я звоню.
Я жду продолжения, сердце всё ещё колотится от радости за неё. Этот шанс изменит её жизнь.
— Я поговорила с менеджером тура, Джен. Им срочно нужен замещающий вокалист — прямо сейчас, кто-то, кто сможет выехать через сорок восемь часов и отработать восемь недель. Джен сказала, если я найду кого-то подходящего, она освободит меня от контракта, чтобы я могла поехать с Габби.
— С чего начнём поиски? Может, кто-то из колледжа? Та девчонка из твоего класса по теории музыки…
— Клементина, — перебивает она. — Я сказала ей, что ты справишься.
Всё внутри меня замирает.
— Я?
— Что ты сделала? — спрашивает Майк, подходя ближе.
— Да! — орёт Эверли в трубку. — Мы с Джен давно знакомы, я уже третий проект с ней делаю. А сейчас всё в последний момент, даже для «замены замены». Так что я показала ей видео, где ты поёшь “Something's Coming” на прошлой неделе.
— Ты сделала что?!
— Она была в полном восторге! Я рассказала, что у тебя идеальный слух, огромный диапазон и феноменальная память — ты выучишь сет за два дня. легко. И ещё добавила, что ты большая фанатка Холлорана…
— Я слышала только одну его песню!
Зачем я вообще втягиваюсь в это? Я не готова ехать в тур со звездой. Я не могу уехать из Черри-Гроув на восемь недель. Я не могу бросить маму.
Майк снова беззвучно спрашивает: Что происходит? — но я его игнорирую.
— Ты справишься, — говорит Эверли. — Клементина, мне нужна твоя помощь. Если я не найду замену, я не смогу поехать с Габби. Контракт уже подписан.
По коже бегут мурашки — от того, в какое положение она меня ставит. Майк хватается за мою руку, но я отмахиваюсь от него грязной тряпкой.
— Эв… — начинаю я.
— Подожди, — перебивает она. — Я говорила тебе, сколько платят? — Пауза. — Три тысячи за шоу. Восемь недель, двадцать семь концертов.
Быстрый подсчёт — спасибо титулу лучшего выпускника — и я уже воплю:
— Восемьдесят одна тысяча долларов?!
Майк чуть не падает со стойки. — Что вообще происходит?!
— Мне пора, — говорит Эверли. — Джен звонит обсудить детали. Пожалуйста, подумай, ладно? Мне нужно знать до вечера.
Когда звонок обрывается, я стою неподвижно, в голове сплошной гул.
Майк вздыхает.
— Если ты не объяснишь, я сойду с ума.
— Эверли получила место на разогреве у Габби Робинсон в Нэшвилле. Ей нужно найти кого-то на замену в тур Холлорана, который стартует послезавтра в Мемфисе и длится восемь недель. Она показала им видео, где я пела в театре Ladybird неделю назад, — я верчу в руках тряпку. — Это же безумие, правда?
Майк пожимает плечами, глаза чуть расширены. — Не знаю, Клементина. Весь город знает, что ты поёшь. Думаю, ты бы справилась.
Он говорит это с такой искренней поддержкой, что я на миг теряюсь.
— Спасибо, — тихо отвечаю.
Его улыбка тёплая, и от этого немного больно. — Я даже не знал, что ты всё ещё ходишь на вечера открытого микрофона.
— Не хотела, чтобы кто-то знал, — признаюсь я, перекручивая тряпку в руках. А в голове крутится фраза: три тысячи за шоу. — Я должна перезвонить и отказаться. Я не могу оставить маму.
— Мы с мамой присмотрим за ней. Это всего два месяца. — Я уже открываю рот, но он продолжает, будто читает мои мысли: — За Уиллоу тоже присмотрим.
— Я никогда её не оставляла…
— Она взрослая, Клементина. Справится без тебя.
Он, наверное, прав. Я опираюсь на фритюрницу, вдыхая запах старого масла — почему-то он успокаивает.
— Моя работа… — начинаю я.
— Думаю, твой начальник случайно нашёл в твоём деле неиспользованные дни отпуска.
— У вас завал, вы не можете обойтись без ещё одной пары рук. Я не брошу тебя и остальных.
— Конечно, — кивает он. — Я ведь никогда не найду во всём восточном Техасе никого, кто бы обслуживал столы так, как ты.
— Эй, ну не надо, — я фыркаю, хотя оправдания уже заканчиваются. — У меня нет никакого опыта.
— А как, по-твоему, люди его получают? С чего-то ведь надо начать. — И тут Майк делает контрольный выстрел: — Клементина, это больше восьмидесяти тысяч долларов. Подумай, что это может значить для тебя и твоей мамы.
Клинические испытания. Он прав. Но последние шесть лет моей жизни построены на убеждении, что я не могу оставить маму одну в Черри-Гроув. Я отказалась от колледжа, от любой карьеры, которая потребовала бы переезда… Мне срочно нужно чем-то занять руки — разобрать старые чеки или поточить карандаши. Что-то осязаемое, чтобы успокоиться и привести мысли в порядок.
— Если будете выступать в Остине или Далласе, я приду поболеть за тебя, — говорит он.
— Это безумие. Неужели я правда об этом думаю?
— Только будь осторожна, ладно? Никаких наркотиков, вечеринок и влюблённых взглядов на рок-звёзд.
Я смеюсь, представляя себе такую картинку: я — и жизнь, полная страсти и разврата. Я ведь даже травку никогда не пробовала.
— Можно я уйду пораньше? Мне нужно поговорить с мамой.
— Конечно, — без колебаний отвечает он. — Это ведь так здорово.
Я сдёргиваю красный фартук и направляюсь к выходу из кухни. Но на полпути возвращаюсь и обнимаю Майка. От него пахнет луком, который он резал, и дешёвым, но родным лосьоном после бритья. Его крепкие, привычные, руки обнимают меня в ответ.
— Спасибо, — шепчу я.
В итоге я не выдерживаю даже шести минут дороги домой и звоню маме, стоя в пробке. Рассказываю всё. Она кричит так громко, что динамики в машине трещат.
Когда я захожу в дом, из всех колонок гремит песня Холлорана — единственная, что я знаю, “If Not for My Baby.” Та самая, которая сделала его знаменитым: мощный, ритмичный фолк-рок дуэт с Карой Бреннан — ирландской певицей, вокруг которой сейчас кружит армия грустных двадцатилетних, обожающих дикорастущие цветы, дождь и сигареты.
— Вот она, моя маленькая суперзвезда! — вопит мама, хлопая в ладоши и пританцовывая на диване в такт музыке. Уиллоу виляет хвостом, разделяя всеобщий восторг.
Я не могу сдержать улыбку, раскачиваюсь под ритм и подхожу ближе. Беру Уиллоу за лапы, и мы втроём танцуем под эти бешеные барабаны, мягкий бас и оглушительный голос Холлорана. Просто нереальный вокал.
Мама убавляет громкость и притягивает меня в объятия. — Я буду так по тебе скучать, родная.
Эти слова — будто ведро ледяной воды по спине.
— Я ведь ещё не решила.
Она отпускает меня и резко смотрит в глаза: — Клементина Барбарелла Кларк!
Я прыскаю со смеху. Она делает это с самого детства: Клементина Битлджус Кларк, Клементина Бен-и-Джерри Кларк… Иногда я забываю, что моё настоящее второе имя — Бонни.
— Ты должна поехать. Это может всё изменить.
— Я не уверена, что хочу, чтобы всё менялось.
Мама смягчается, берёт меня за руку. — Бывают хорошие перемены. Возможности.
— А вдруг я без тебя не справлюсь?
Это вроде как шутка… но не совсем. Мы с ней никогда не расставались дольше чем на школьную поездку в Аламо, когда мне было семь. Два дня — и я рыдала по маме всё время. Мы не какая-то «слишком близкая» семья, просто так сложилось. Я всегда работала, ухаживала за ней — и мне это нравилось. Нравилось, что мы вдвоём. Нравилось жить здесь, в Черри-Гроув.
