Шесть. Тысяч. Людей.
Кажется, что ты представляешь, как выглядит шесть тысяч человек — по фильмам, по концертам… но это ничто по сравнению с тем, когда смотришь прямо на море лиц. Огромное, живое, дышащее. Колышущееся море света — вспышки телефонов, самодельные плакаты. Шесть тысяч человек — значит двенадцать тысяч ушей, которые услышат мой голос сегодня. У меня кружится голова, я ошеломлена… и где-то между безграничной благодарностью и желанием украсть кроссовки Лайонела и сбежать.
Я иду за Молли к микрофонам. Она настраивает стойку под свой рост — я делаю то же самое. Грейсон садится за клавиши, и девушки из первых рядов визжат его имя так громко, что я опасаюсь за их голосовые связки. Конор тоже получает свою долю внимания: какая-то женщина в восторге оголяет грудь, и он благодарно склоняет гриф баса в её сторону.
Но Холлорана всё нет.
И всё же… дело не только в размере толпы. Я была на концертах. Эверли и я видели крупнейших поп-звёзд в Остине, горланили вместе с кантри-артистами на стадионах, даже пытались попасть в мош-пит5 — но такого я ещё не видела. Эта публика будто обезумела. Особенно женщины… они буквально пенятся от восторга.
Я слышала его песни. Понимаю, что он поэт, что у него голос ангела, и этот нелепо высокий, длинноволосый, «инди-бог»-образ. Я видела записи, где женщины плачут на концертах «Битлз» или теряют сознание на шоу BTS. Музыка трогает меня, наверное, сильнее, чем кого-либо, но даже я считаю происходящее немного чрезмерным. Я поворачиваюсь к Молли с взглядом «ты ведь тоже это видишь, да?» — но её глаза устремлены влево, к кулисам.
Толпа взрывается новым уровнем крика — громче, чем я думала возможно. Свет гаснет, погружая сцену в тёплый, чувственный красный. Искусственный туман стелется по сцене мягкими клубами. Конор берёт первую, леденящую душу ноту на басу.
И тогда… Том Холлоран выходит на сцену.
5
Яростный рев толпы при его появлении сотрясает мне позвоночник. Холлоран почти не реагирует. Он спокоен, непринуждён — на нём простые тёмные брюки, те же белые высокие кеды Converse и поношенная коричневая кожаная куртка, будто он просто собрался провести день на блошином рынке. Подходит к микрофону с искренней улыбкой, ставит на пол нечто вроде дорожной кружки, один раз машет возбужденной публике, и, когда Конор берёт нужную ноту, начинает петь.
И тут он. Просто. Взрывает. Зал.
С каждым ударом по гитаре и каждой парящей нотой из глубины его груди я всё яснее понимаю: Том Холлоран — самый чувственный, душевный, оглушительно талантливый музыкант, которого я когда-либо видела. Его голос — уверенный, насыщенный, округлый, гладкий и сложный. В нём есть интимность, даже несмотря на то, что он поёт для тысяч.
Мы с Молли подключаемся как бэк-вокал на следующей песне, «Halcyon», и я уже едва дышу. Она начинается как открытая, нежная баллада, и когда приходит момент взять первую высокую ноту... я замираю.
Но попадаю идеально.
И это ощущается, как будто я наконец выдохнула после долгих дней, проведённых, задержав дыхание.
Я хлопаю в такт вместе с Молли под мягкий, закрученный ритм, мы легко держим гармонию, и меня вдруг охватывает необъяснимое желание рассмеяться. Как же сильно я скучала по этому. По музыке, что проходит сквозь тело. По живой публике, по адреналину, по этому освобождающему и немного болезненному осознанию, что каждое выступление существует только в этот миг. Что ты — всего лишь нить в роскошном гобелене, что разворачивается перед толпой. Это самая острая точка творчества — живое выступление. И я обожаю это каждой клеточкой.
Я пою следующий рифф, а Холлоран трясёт своими дикими кудрями и топает огромными ногами, когда припев превращается в дрожащий рок-гимн. Я чувствую его движения в своих костях. Его музыкальный мир — в своей груди. Его боль — почему-то в своём сердце.
«Halcyon» заканчивается под оглушительные аплодисменты, и мы все вдыхаем, будто пробежали марафон. Я отвожу взгляд от ослепляющего моря экранов и вспышек камер, чтобы взглянуть на Молли рядом. На её лбу блестит лёгкий пот, но она выглядит сияющей, собранной. Она кивает мне в знак одобрения, и я отвечаю тем же.
— C'mere, Мемфис, — раздаётся голос Холлорана, хриплый от дыхания, когда он обращается к неистовой толпе.
C'mere. Я слышала, как он говорил это в интервью, которые смотрела по пути сюда. Ирландское выражение — значит «послушай» или «услышь меня». Но вживую, с этим густым акцентом, оно звучит так, что уголки моих губ подрагивают от улыбки. В этом есть что-то искреннее и обаятельное, несмотря на его очевидную власть над залом. Такой добрый, мягкий лесоруб, который всё же умеет обращаться с топором.
Отбрасывая волосы с лица, он пытается начать следующую песню, но толпа не даёт ему. Они кричат и скандируют его имя всё громче и громче. Три слога, снова и снова: Хол-ло-ран, Хол-ло-ран, Хол-ло-ран. Он даже не может скрыть улыбку, оборачиваясь к Конору через сцену с изумлением. Конор только пожимает плечами с дьявольской ухмылкой.
Ладно, эти парни — милые.
Хорошо. Хорошо. Я не слепая. Признаю — Холлоран милый. Красивый, талантливый, скромный. Практически ослепительный, когда улыбается. Хорошо, мысленно говорю я маме.
Толпа вроде бы начинает стихать, но как только Холлоран наклоняется, чтобы взять кружку и сделать глоток, зал снова взрывается мучительными воплями, наблюдая, как по его длинной шее пробегает движение, когда он глотает.
Кто-то из толпы кричит: — КАКОЙ ЧАЙ?!
И весь зал разражается визгами восторга — очевидно, это какой-то внутренний фанатский прикол, о котором я не в курсе. Но Холлоран просто смеётся в кружку. Я поднимаю бровь на Молли, которая с трудом сдерживает улыбку. Если прищуриться, можно различить плакат в первом ряду, который держат две девушки: Barry's or Lyons? с нарисованными чайными пакетиками.
— Просто чистый бензин, — говорит Холлоран в микрофон мягко, голос уже бархатный от горячего напитка. — Без него я не функционирую. Я монстр без своей утренней заправки.
Смех в зале оглушительный. Он смеётся вместе с ними — между песнями он даже очаровательнее, чем на любых онлайн-записях.
— Нет, — добавляет он, всё ещё улыбаясь. — Это неправда. Не распространяйте это… — Он оценивающе смотрит на кружку, одной рукой всё ещё держа гитару. — Разве не испортилось бы всё удовольствие, если бы я сказал вам правду?
Толпа снова срывается в визг. Его хитрая улыбка. Красный свет сменяется на туманно-синий, и следующая песня начинается с ударного ритма.
— Немного сменим настроение, — говорит Холлоран под гул баса, — весёленькая песенка… о замерзании насмерть.
Толпа визжит и кричит — очевидно, они знают, о какой песне речь. Это ритмичный трек с барабанами про то, как напиться, заблудиться в жутком лесу во время шторма и наткнуться там на самого себя, предающегося любви со своей бывшей прямо в грязи. Ну, типичная песня о расставании, правда?
Мы с Молли поём припев в гармонии — причудливо мрачный, тянущий, и я замечаю, как Холлоран отворачивается от зала и смотрит прямо на меня, пока я пою. Я слышу, как мой фальцет взлетает над её альтом, и чуть приглушаю голос. Холлоран не улыбается, не кивает — он весь в игре, в своём мастерском обращении со струнами, но его брови слегка хмурятся.
Я сделала что-то не так?
Я пытаюсь улыбнуться ему, но в ответ — ничего. Он уже снова захвачен бурей припева, топает в ритм и запрокидывает голову назад. Но я знаю, что он меня услышал. Знаю, что он вычленил именно мой голос.
Полный, глубокий вокал Холлорана прорывается сквозь взрывной финал песни, обрываясь на последних строках, где он позволяет себе умереть под холодным дождём — чтобы другая версия его самого могла быть с женщиной, которую он когда-то потерял. Я изо всех сил хочу считать это слишком пафосным и драматичным… но не могу. Напротив — когда мы с Молли тихо гудим бэк-вокал, а на лице Холлорана, освещённом проекциями ветвей, застывает что-то похожее на мучительное блаженство, мне хочется заплакать.
