Аплодисменты возвращают меня к реальности. Молли прикрывает микрофон и шепчет: — Он, конечно, что-то, да?
Я смотрю на него — воротник рубашки чуть влажный и прилип к шее. Длинные, дикарские пряди волос, которые он отбрасывает с лица. Уважение, с которым он кланяется публике, прижимая огромную ладонь к сердцу.
У меня нет слов, чтобы ответить. Я просто киваю, не отрывая взгляда от мужчины, которого, как понимаю, полностью недооценила. Этот концерт — тот самый, в котором я сама участвую — ощущается не как выступление, а как религиозное откровение.
И дело не только в его глубоких атмосферных клавишах и бархатном голосе. А в том, как он вынимает ушной монитор, чтобы услышать, как толпа поёт его слова в ответ, будто это гимн. Церковь Томаса Патрика Холлорана. В том, как его глаза наполняются слезами благодарности. В том, как он после каждой песни тихо бормочет: спасибо вам большое. Будто и не догадывается, насколько грандиозен его успех.
Когда мягкое пиано Грейсона наконец усмиряет рев толпы, наступает последняя песня шоу. Та, ради которой сюда пришли все. Баллада, сделавшая Холлорана платиновым артистом уже с первого сингла, в двадцать шесть лет: «If Not for My Baby».
Молли выходит из-за микрофона, подходит к краю сцены, где её ждёт Холлоран — он уже оставил гитару. Он приветствует её лёгким кивком, она отвечает тем же, и я понимаю, что финальный номер — это своего рода мини-постановка. Она играет роль Кары Бреннан, певицы, с которой Холлоран написал и записал эту песню.
Когда Рен задаёт мягкий ровный ритм барабанами, а Конор вступает с первыми мелодичными аккордами, низкий, тянущийся голос Холлорана наполняет зал:
— Океаны к небу поднимаются, — поёт он, — любовь шепнёт — теперь мы свободны.
— Дороги рваны, дождь кружится, — отвечает ему Молли, — конец бы миру — если б не моя малышка.
Это не театр, но их выступление — словно история великой любви на краю света. Любви, пошедшей наперекосяк, на которую теперь смотрят сквозь розоватое, апокалиптическое стекло. И когда песня переходит в припев, я чувствую ту самую преданность, которую Холлоран когда-то испытывал к этой женщине — Каре, наверное, — как будто она моя. Глаза жжёт. Лёгкие тоже. Мой голос постепенно срывается.
— Хочу я заблудиться, — просит Холлоран в микрофон, — а не тонуть в своей боли. Я б стал терновым инеем, если б не моя малышка.
Всё это время Молли тянет свою безупречную, разрывающую сердце верхнюю ноту — словно плач обо всех причинах, по которым ей пришлось уйти, несмотря на всю ту любовь, что он выложил к её ногам.
Я пропускаю свои строчки, потому что слышу их по-настоящему впервые. Ненасытная тоска. Мужчина, увидевший мир заново через глаза своей возлюбленной, а теперь вынужденный примириться с этим миром без неё. Я поднимаю взгляд на прожекторы и смотрю в них, пока не вспоминаю, где я.
Это облегчение, когда барабаны нарастают до кульминации и их гармония заканчивается. Свет гаснет, зал сходит с ума, а я пытаюсь вспомнить, что заставило меня так испортить последнюю песню.
Это был момент Холлорана и Молли — может, никто и не заметил?
Когда свет снова вспыхивает, Холлоран поднимает руки, благодарит зрителей и жестом приглашает группу подойти к нему. Я пробираюсь к самому краю, рядом с Грейсоном, и чувствую, как его рука скользит по моей спине и останавливается ниже нужного.
Мы кланяемся одновременно, сердце всё ещё бешено колотится — и от восторга после первого удачного выступления, и от тревоги из-за ошибок в последней песне.
Холлоран громогласно выкрикивает последнее «спасибо» в толпу и обещает вернуться в Мемфис как можно скорее. Мы уходим со сцены под звуки нескончаемого восторга и скандирование его имени.
6
— Какое начало тура, Том, — говорит Джен. — Поздравляю вас, ребята. Просто отлично. Теперь быстро собирайтесь — Лайонел уже приготовил ужин в автобусе, а дорога до Нового Орлеана долгая.
Я беру свои вещи из гримёрки и иду мимо всех монтажников и техников к туристическому автобусу. Весь адреналин исчез. Я — сдутый воздушный шарик.
Мягкий летний ветерок проносится по почти пустому переулку — он перекрыт и надёжно защищён от толпы фанатов, — и мои ноздри наполняет тёплый вечерний воздух, запах асфальта, остывающего после жаркого дня. В ушах звенит, несмотря на беруши, а треск цикад только усиливает звон.
Сквозь крики Пита, ругающегося на техника, чтобы тот держал клавиши Грейсона правильно, я различаю за спиной густой акцент Коннора: — Эй, Томми, ты встретил новую певицу?
И хотя я только что выступала перед тысячами людей, лицо заливает жар. Может, потому что я ужасно устала и понимаю — сейчас я не в лучшей форме. А может, потому что после выступления Холлорана я им слегка запугана. В любом случае, я чувствую, как тёплый липкий румянец сползает вниз по шее. Пытаюсь сглотнуть — и почему-то не получается, выходит неловкий кашель.
— Клементина, — говорит Коннор, поворачивая меня за плечо. — Это Холлоран.
Когда я оборачиваюсь, то оказываюсь нос к носу… точнее, с рядом пуговиц на широкой груди. Я задираю голову.
И выше. Ещё выше.
Пока мой взгляд не встречает его глаза. Самый насыщенный зелёный цвет на земле. Зелень дремучего леса, нетронутого человеком.
— Привет, — говорит он спокойно, чуть кивая. — Добро пожаловать.
Его голос — мягкий, как безоблачная ночь, но в нём есть глубина, будто под поверхностью гремит гром. У него длинный мужественный нос, густые брови, сильная челюсть, прикрытая аккуратной короткой бородой. По нему видно: стоит не побриться хотя бы день — и он бы выглядел как викинг.
— Привет, — отвечаю я и резко протягиваю руку, как будто он менеджер из торгового центра с галстуком на прищепке. — Я Клементина.
— Слышал, — коротко кивает он.
Точно. Ведь Коннор только что произнёс моё имя.
— Вы были невероятны на сцене, — говорю я.
Он чуть морщится. — Спасибо.
— И публика! Они вас обожают. Вы для них будто бог какой-то.
— Спасибо, правда.
— А ваш голос, он просто… — не могу остановиться. — Этот переход в “Harbinger of”…
— Извини, Клементина, — перебивает он, затем, будто пожалев, сжимает губы. — Я, пожалуй, остановлю тебя на этом. Извини, мне нужно отойти.
— Конечно, — пытаюсь сказать, но он уже уходит, проходя мимо и поднимаясь в автобус.
О.
Лицо снова заливает жар, теперь уже от стыда. Почему я повела себя как фанатка? Я ведь профессионал.
Нет, не профессионал, — поправляет мозг. — Ты двадцатичетырёхлетняя официантка из глухомани.
— Не бери в голову, — говорит Коннор, доставая пачку Marlboro из заднего кармана и шлёпая ею по ладони. — Он просто выжат и хочет покурить.
— Конечно. Всё нормально. — Я улыбаюсь как можно шире, чтобы показать, насколько всё нормально. Я здесь, чтобы работать и обеспечивать маму и себя. Мне не нужно дружить с Холлораном.
Коннор отвечает хитрой улыбкой, показывая пирсинг над передними зубами.
— Отлично, — говорит он и поднимается в автобус.
Мне нужен всего один глубокий вдох тёплого ночного воздуха, чтобы стряхнуть странное напряжение, повисшее после разговора с Холлораном, прежде чем проведу шесть часов в одном автобусе с ним. Уговариваю себя, что смущаться нечего.
— Совет на будущее, — протягивает Грейсон, подходя ко мне и кладя руку на плечо. — Он щепетилен насчёт своих песен.
Волосы Грейсона мокрые от пота и зачёсаны назад, рубашка застёгнута неправильно, а на шее и в складках его украшений размазана помада. Он успел с кем-то позажиматься? Шоу закончилось всего полчаса назад.
Я делаю шаг в сторону, чтобы его рука соскользнула с моего плеча. — Что ты имеешь в виду?
— Не важно. У тебя такой голос, что, кроме него, никто не заметил, что ты пропустила вступления в “If Not for My Baby”.
Он что, подкалывает меня? Вдруг мне перестаёт нравиться его злодейская красота.
— Я не пропускала вступления.
