Я учу новые страницы так, будто готовлюсь к экзаменам. Потом прохожу весь сет-лист ещё раз, чтобы убедиться, что он отпечатан в мозгу навсегда. Два часа вокальных упражнений и всего один звонок с жалобой от ресепшена позже — и я чувствую себя уверенно.
Мой взгляд скользит к кровати напротив. Молли скоро вернётся, значит, у меня осталось совсем немного благословенного одиночества. Обычно я не считаю себя нелюдимой, но этот тур… Я никогда не была в летнем лагере и не жила в общежитии, поэтому не могу вспомнить, когда у меня было так мало личного пространства — и так надолго. Принять душ в гастрольном автобусе — почти олимпийский вид спорта, где нужно соблюдать баланс между гигиеной и тем, чтобы случайно не показаться Грейсону, который почему-то всегда оказывается поблизости, когда я заканчиваю.
Я морщусь от этой мысли. Он симпатичный, но в том, как он разговаривает — со мной, с женщинами, которых подцепляет после концертов, — есть что-то до раздражения самоуверенное. Может, я странная, но мне кажется, куда привлекательнее, когда парень считает именно тебя призом, а не себя. Холлоран мог бы прочитать Грейсону целый симпозиум на эту тему.
В возрождении я тянусь как луг, укрываю свою милую от охоты. Она рождена лисицей, я — живая изгородь, любую её ношу возьму на себя.
Эти строчки из сегодняшнего занятия словно выгравировались у меня в голове.
Она качается, чудо грации, менее смертная, чем воплощённое небо. Но в Ад она тащит меня, когда её совершенное тело в чужих объятиях.
Вот это — преданность. Поклонение. Желание.
А дальше — только сильнее. Вот ещё его тексты:
Дыши быстрее, чем твоя добродетель, жар на коже нов, я бы снял с тебя всю ломоту и дрожь. Представь это, детка — жар моей любви к тебе.
Или:
Чем дольше её нет, тем меньше нужно, чтобы поверить — моя ладонь снова её. Свет гаснет, половина виски выпита, я довожу себя до изнеможения, пока она не вернётся.
Я непроизвольно сжимаю ноги под простынёй. Дело вовсе не в нём, просто столько его песен — о сексе. Я только что три часа изучала поэтические описания утончённой похоти. А одна я, вероятно, не останусь ещё неделю. Мы в гостинице лишь потому, что завтра нет концерта и в Ричмонд ехать только после обеда.
Я гляжу на телефон: 00:46. Но у меня часовой пояс вперёд — может, Майк ещё не спит?
Обычно мы не делаем этого часто, но в Черри-Гроув особо нечем заняться. Иногда ночи бывают длинные, смены — скучные, и кто лучше друга с проверенной химией, поможет тебе… расслабиться?
Я выключаю прикроватную лампу, погружая комнату во тьму. Потом набираю сообщение.
Клементина: Привет. Не спишь?
Майк Стэнуэлл: Меня только что превратили в плохое клише.
Улыбка тянет губы, и я начинаю развязывать пояс халата.
Клементина: Ты жалуешься?
Клементина: Я одна в гостиничном номере, вдруг это изменит твой ответ.
Пока жду ответа, мои пальцы лениво скользят по груди, вызывая приятное напряжение между ног. Я представляю руки Майка — как они скользят по бокам… его хриплый стон, длинные пальцы с мозолями от гитары, сжимающие сосок чуть сильнее, чем нужно… его низкий голос с ирландским акцентом, вырывающий из меня тихий стон, когда он с почти болезненной нежностью говорит, какая я послушная, позволяю ему играть мной, как...
Жужжание телефона заставляет меня распахнуть глаза и замереть. Щеки горят и от возбуждения, и от стыда. Я вовсе не собиралась думать о…
Неважно. Очередной признак дикого переутомления и переизбытка песен Холлорана. Пора спать. Я смотрю на экран, готовясь мягко свернуть тему.
Майк Стэнуэлл: Завтра я себя за это возненавижу, но у тебя минута найдётся?
Я снова завязываю халат и быстро отвечаю.
Клементина: Конечно. Всё в порядке? Это не про мою маму?
Майк: Нет-нет. С ней всё отлично. Ничего серьёзного, просто если у тебя есть минутка.
Я с облегчением выдыхаю и набираю его номер.
— Привет, — отвечает Майк на первом гудке.
— Привет, — говорю я, чувствуя лёгкое смущение. Весь смысл секстинга как раз в том, что не нужно разговаривать. — Что случилось?
Майк вздыхает на другом конце линии. Вздох звучит устало. Может, с оттенком сожаления. У меня учащается сердцебиение, будто я сделала что-то не так. За окном, в узкой полоске между плотными шторами, виднеются тусклые уличные фонари. Я встаю с кровати и надеваю гостиничные тапочки.
— Майк?
— Да, я здесь, — говорит он. — Слушай, Клементина, это прозвучит… — его голос замирает, будто он подбирает слова.
— Прозвучит… как?
— Глупо, наверное. Но то сообщение… было, мягко говоря, отстойным.
Даже находясь одна в стерильно чистом номере, я широко раскрываю глаза, будто могла бы разделить своё изумление с кем-то ещё.
— О. Я думала… — начинаю я.
— Я знаю. И я ничего не сделал, чтобы ты подумала иначе, так что вся ответственность на мне. Просто… не знаю, с тех пор как ты уехала… — он снова вздыхает. Я начинаю ходить по комнате — я никогда не слышала, чтобы он столько вздыхал. — Я скучаю по тебе гораздо сильнее, чем ожидал.
Во рту пересохло. Бутылка воды у кровати пуста, а в мини-баре осталась только одна — Молли понадобится утром.
— Я просто привык, что ты всегда рядом, понимаешь? А потом я пытался тебе дозвониться два дня назад…
Меня начинает охватывать тревога. Мне нужна вода. Беру карточку от номера и кредитку и выскальзываю в ослепительно яркий коридор, не убирая телефон от уха. Я помню, что где-то здесь должен быть автомат с напитками.
— Но теперь ты всё время занята… Я был тем, кто писал первым четыре раза подряд. И да, мне стыдно, что я это считаю.
Этот лабиринт коридоров кажется бесконечным, и я начинаю жалеть, что не надела бюстгальтер и не сняла звёздочки-пластыри со лба. К счастью, за очередным поворотом я вижу табличку с надписью ice machine, а рядом...
Бинго. Автомат.
— …и после того твоего сообщения сегодня… Я просто должен знать — ты вообще могла бы снова увидеть во мне кого-то большего, чем друга, с которым трахаешься?
Я останавливаюсь прямо перед рядком газировок.
— Вау.
— Прости, — очередной вздох. Он, наверное, уже побил мировой рекорд. — Можно было сказать иначе. Я просто… всё ещё чувствую что-то к тебе. Прости, если это всё портит.
Как я могла не заметить, что Майку больно? И что я к этому причастна?
— Нет, это я виновата. Я была ужасно эгоистичной.
— Нет-нет, не надо.
— Не надо чего?
— Вот этого. Твоего все должны быть счастливы.
— Но я хочу, чтобы ты был счастлив.
— Чёрт побери, Клементина.
Я сильнее прижимаю телефон к уху.
— Я не… Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.
— Просто скажи правду. Ты можешь представить, что мы снова вместе? Ты правда хочешь быть одна всю жизнь? Не знаю… Может, нам стоит перестать общаться на какое-то время.
Молчание. Только дыхание Майка на другом конце. Кажется, он собирает терпение. Я довожу одного из двух своих друзей до нервного срыва. А я понятия не имею, что ответить. Я не хочу отношений с Майком. Не только из-за того, что они всё равно закончатся — мне не хочется ни начала, ни середины, ни конца. Мне нравилось, как всё было. Но теперь, очевидно, это уже невозможно.
И всё же я не хочу его терять. Он для меня важен. И для моей мамы тоже…
Автомат со своими яркими цветами словно насмехается надо мной, пока я пытаюсь подобрать слова.
— У меня нет ответов, — наконец произношу я. — Хотела бы, чтобы были… Но я точно знаю, что не должна была пытаться завести секстинг с тобой. Это было бестактно.
Майк издаёт приглушённый звук. Возможно, пнул что-то.
— Не то, чтобы я тебе признался в своих чувствах.
