– Мисс Вейнрайт помогает ему в работе – ведет записи его находок, – объяснила леди Мертон.
– А затем папаша прописывает их в журналах на потеху публике, – проворчал Мертон, заранее не одобряя, что весь мир узнает о глупости его матери.
– Хорошенькая? – спросил Льюис.
– Леди Монтегью говорила, что она доброе создание.
Джентльмены обменялись многозначительным взглядом. Мертон перевел: «Уродина. Некрасивых девушек всегда называют добрыми созданиями».
В теории любая леди, хотя бы немного не дотягивающая до совершенства, не представляла интереса для Льюиса. На практике он был гораздо менее требователен.
– Жаль, – заметил он. – Сколько ей лет?
Мертон предостерегающе посмотрел на него и покачал головой.
– Не собираешься же ты волочиться за каждой босячкой? Этого нам только не хватало – чтобы ты опозорил нашу семью из-за дочери какого-то шарлатана!
– К черту, Джон, ты несправедлив. Я питаю к этому делу чисто литературный интерес. Вспомни, какой бешеный успех имел Кольридж [13] с его призраком, явившимся в качестве гостя на свадьбу.
– О чем он говорит, тысяча чертей? – обратился Мертон к матери.
– О, это что-то о птице, кажется, альбатросе, и море. Подумай, как странно: кругом вода, а матросы умирают от жажды.
– Оба невежды, – пробурчал Льюис; его раздражала неосведомленность в литературе его семьи. – Ничего вы не понимаете. Это аллегория – о грехе и искуплении и очищении души. Альбатрос – символ. Интересно, предания о Нэгге – тоже аллегория? Надо будет поинтересоваться у мистера Вейнрайта. Мне кажется, что Нэгг…
– Пожалуйста, сделай так, чтобы он замолчал, – взмолилась леди Мертон, обращаясь к старшему сыну.
– Заткнись сейчас же, – цыкнул Мертон на брата. – У матери от тебя мигрень.
– Ну что ж. Не буду беспокоить ваши недоразвитые умы литературными иллюзиями. Но за призраками погоняюсь с превеликим удовольствием.
Мертон поднялся.
– У нас много работы, Льюис, – поместье в десять тысяч акров не присматривает за собой само. Пора тебе начать учиться как распоряжаться хозяйством. Если не дается высшее образование, займись сельским хозяйством – недалек тот день, когда придется управлять собственным наделом. Мне хватает хлопот с Холлом. Съезди на восточный луг. Уоллис стрижет сегодня овец. Посмотри, не нужно ли послать к нему на помощь пару работников. И проследи заодно, чтобы очистили амбар для новой шерсти. Я буду у себя в конторе.
Льюис сразу помрачнел и процитировал:
– «Счастлив тот, кто… обрабатывает землю предков, погоняя быков, которых сам взрастил». Так, Джон? Завидую твоей непритязательности – тебе доступны простые радости.
– Ты пропустил лучшую часть этих строчек из Горация – «…свободен от корысти». И да будет тебе известно, что я выращиваю не быков, а овец.
– Какая разница? И те и другие отвратительно пахнут.
– Быков не нужно стричь.
Выбежав из дома, Льюис повеселел. Раз можно было исполнять хозяйственные обязанности, разъезжая верхом на лошади, жаловаться рано. Даже поэту нужен «здоровый дух в здоровом теле». Если постоянно сидеть, согнувшись над книгой, крепкое тело не наживешь. Он захватил ружье, чтобы подстрелить парочку зайцев к обеду.
Леди Мертон осталась одна в гостиной. Волнения одолевали. Она понимала, что Джон не принимает ее страхов всерьез, но ведь она их не выдумала. Если бы он знал о ее прошлом! Там было достаточно событий, чтобы напугать любого смельчака. Теперь ее судьба вернулась к ней и не дает покоя. Нельзя было так поступать с Мег. Викарий сказал, что судьба дает ей шанс загладить грехи и предстать перед Создателем с чистым сердцем. Да, именно так следует к этому относиться – как к возможности исправить прошлое.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Вейнрайты добрались до Истли к сумеркам и имели в запасе достаточно времени, чтобы прогуляться вокруг Кифер Холла и осмотреть его снаружи. Для охотника за духами это было очень важно. Издали старая готическая громада особняка четко выделялась на фоне мрачного серого неба. Мистер Вейнрайт с удовольствием обозревал стрельчатые окна, шпили, фантастические очертания водосточных труб и покатую ступенчатую крышу.
– На крыше вороны, – сказал он, указав на шесть выступов вдоль края крыши. – В Лонглите, когда улетят все лебеди, кончится история семейной ветви. Здесь в Кифер Холле существует легенда, что вороны кружатся над домом в знак удачи.
Птицы сидели неподвижно, как изваяния, пока Чарити разглядывала их. Окружавший дом парк темнел развесистыми ивами и вязами, отбрасывавшими длинные тени на траву. Девушка подумала, что старые странной формы трубы могут дымить в здании; комнаты будут темными и неприветливыми, а обитатели не найдут других тем для беседы, кроме призраков и подагры.
– Не удивлюсь, если у них еще сохранилась темница со скелетами, прикованными цепями, – подытожила она наблюдения.
– Эти принадлежности не обязательны для общения с духами, – ответил отец. – Хотя они придают определенный колорит, разумеется. Мы сейчас вернемся в Истли, прогуляемся по поселку, чтобы размять косточки, снимем комнату и переоденемся к вечеру. После обеда [14] поедем в Кифер Холл.
Вернувшись с прогулки в гостиницу, Чарити помылась и переоделась в голубое вечернее шелковое платье, отделанное по низу юбки и корсажу бельгийским кружевом. Для весеннего наряда ей бы хотелось что-нибудь посветлее. Этот шелк был темноватого оттенка, не небесно-голубого, а насыщенного темно-голубоватого тона, очень хорошо гармонировавшего с цветом ее глаз. Мистер Вейнрайт любил, чтобы его дочь выглядела несколько мрачно – это больше соответствовало роду их занятия. Ей, правда, удалось отстоять право не одеваться во все черное. В конце концов, она не была ни колдуньей, ни вдовой.
Мистер Вейнрайт облачился в свой обычный вечерний наряд черного цвета, однообразие которого нарушала лишь белая подкладка капюшона и серебряный набалдашник черной трости эбенового дерева. Он произвел ожидаемый эффект, когда черная карета, запряженная четырьмя черными лошадьми, лихо подкатила к парадной двери Кифер Холла.
Льюис, выбежавший навстречу гостям, был тут же потрясен представшим ему зрелищем. Оказалось, что прибывший джентльмен обладает вкусом и подобающим стилем. Вейнрайт своими черными бровями и развевающимся капюшоном внес дух таинственности и колдовства в их мрачный дом. Дочь тоже, к счастью, оказалась не той неуклюжей особой, какой он ее рисовал в своем воображении. Льюис был приятно удивлен ее внешностью – довольно хорошенькая и немного старше его – как раз то, что ему нравилось в женщинах. По его заключению, ей было двадцать с небольшим, на вид не злюка и с великолепной фигурой. Вот уж удивятся его дружки в Кембридже, когда узнают, что он завел интрижку с девицей старше себя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
