Крестовского оставалось метра три. — Сейчас прострелю тебе ногу, сам все выключишь.
— Поздно, — Крестовский вдруг резко рванул к пульту, ударил рукой по большой красной клавише на панели. Ему было плевать на мои угрозы, — Процесс необратим. Координаты заданы. Июнь 1943 года. Точка бифуркации. Рейх получит технологии будущего. Получит важную информацию. Мы передадим им всё — чертежи реакторов, схемы микропроцессоров, карты месторождений. Расскажем, как надо действовать дальше. Они будут знать, кто принес им свет истинных знаний! Они поймут, что Советский Союз это — партнер, а не враг. Закончат войну! Мы объединимся. Вся Европа, весь мир ляжет у наших ног!
Машину тряхнуло. С потолка посыпалась штукатурка.
В этот момент за моей спиной послышался шорох. Почувствовал его шкурой. Инстинкт сработал быстрее мысли, заставил меня упасть и откатиться влево. За деревянные ящики.
Очередь прошла там, где секунду назад была моя голова.
В зал ворвались двое недобитков из коридора. Началась стрельба. К счастью, они целились конкретно в меня, а я находился в стороне от клетки с заложниками. Люди не должны пострадать.
Но в этом был и очень охренительный минус. Мои действия тоже оказались ограничены. Я мог попасть в гражданских.
Одного стрелка убил. Второй, рыча от ярости, поливал мое укрытие огнем. Не давал высунуться.
— Вали его! Вали мента! — зорал Крестовский, в миг утратив всю свою интеллигентность. Псих долбаный.
А потом этот шизик выхватив из-под пиджака «Люгер». Настоящий, наградной парабеллум.
Я оказался в ловушке. Слева — стена. Справа — стреляют. Впереди установка и звезданутый Крестовский.
Патроны в «Вереске» кончились. Выхватил «Гюрзу».
Оценивай ситуацию, Волков. Думай.
Заложники. Вот, о чем надо сейчас позаботиться. И где, твою мать, Сазонов⁈
Женщина в клетке пришла в себя, закричала. Тонко, пронзительно. Этот крик резанул по нервам больнее, чем пуля. Дети еще крепче прижались друг к другу.
Машина выходила на пик мощности. Между цилиндрами начали проскакивать жирные молнии. Они били в пол и стены. Одна из молний прилетела в пульт управления. Техники, которые успели подняться и вновь заняться адской машиной, с воплями отскочили. Их халаты задымились.
— Во славу Черного Солнца! — заорал боевик, а потом… сорвал с разгрузки гранату.
Ф-1. «Лимонка».
Размахнулся и бросил её в сторону заложников.
Сука! То есть им буквально нужна живая энергия⁉ В прямом смысле?
Время остановилось.
В такие моменты мозг разгоняется до невероятных скоростей. Я видел, как граната медленно летит по дуге. Видел, как вращается в воздухе ребристое тело. Видел, как отлетает предохранительная скоба.
Снаряд упадёт точно рядом с клеткой. Радиус поражения осколками — до 200 метров. Радиус сплошного поражения — 7 метров. Заложники погибнут.
У меня был выбор.
Я мог нырнуть за свинцовый кожух генератора. Я бы выжил. Потом написал бы рапорт. Возможно, получил бы еще одну медаль. Пришёл бы домой, выпил водки в пустой квартире и лег спать.
Но тогда всю оставшуюся жизнь буду видеть эти глаза. Глаза детей, которые смотрят сейчас на долбанную гранату.
И есть второй вариант. Группа захвата по-любому вот-вот ворвётся сюда. Главное — не дать заложникам погибнуть.
Решение пришло мгновенно. Холодное и твердое, как гранитная плита.
Я прыгнул с места. Не от гранаты. К ней. Бросился вперед, чувствуя, как рвутся связки от запредельного напряжения.
Крестовский что-то кричал. Стрелял в меня из своего «Люгера». Пуля ударила в бок, пробила кевлар, обожгла ребра.
Плевать.
Я упал на бетон ровно в тот момент, когда граната коснулась пола.
Сгруппировался. Подтянул колени к груди. Накрыл «лимонку» собой. Животом.
Поднял голову. Сам не знаю зачем. Встретился взглядом с женщиной в клетке. Она смотрела на меня с ужасом и надеждой.
А потом мир исчез.
Взрыва я не услышал. Только почувствовал удар. Такой силы, словно по мне проехал товарный поезд. Боль была яркой. Сознание не смогло её обработать и просто выключило рецепторы.
Но спасительная темнота не наступала. Вместо нее пришел Свет.
Взрывная волна гранаты нарушила магнитный контур «Колокола». Накопленная энергия вырвалась наружу, смешиваясь с плазмой взрыва и моей угасающей жизнью.
Я почувствовал, как меня разрывает на атомы. Но не физически. Сознание выдернуло из тела, как старый гвоздь из доски.
Я видел себя со стороны. Изломанная фигура в окровавленном бронежилете. Видел, как врывается группа Сазонова. Видел, как падает прошитый очередью Крестовский.
Но главное — я видел, что заложники живы. Всё получилось.
Глава 2
Оказывается, у боли есть вкус.
В моей прошлой жизни она была острой, стерильной. Пахла медицинским спиртом, анестетиком и холодным металлом хирургических зажимов. Случались ранения, не один раз. Знаю, о чем говорю. Поганые ощущения.
Здесь же, в вязкой темноте, окутавшей сознание после ослепительной вспышки на складе, боль чувствовалась иначе. Она была тяжелой. Липкой. И гнилой.
Попытался набрать воздуха, но грудь сдавило так, будто сверху меня привалило бетонной плитой. В ребрах чувствовалась тупая, ноющая боль. В горле першило. Драло наждачкой. Я что, наглотался битого стекла?
Закашлялся. Тело скрутило спазмом. Этот звук — сухой, лающий, сиплый хрип — показался чужим. Будто голос не мой.
— Тише, тише, служивый… Не надо так рваться. Швы разойдутся, опять штопать придется. Головушку свою пожалей, она у тебя и без того — как бубен треснутый теперь.
Голос доносился словно сквозь плотную вату. Женский. Глухой от усталости. С особой ноткой бабьей жалости.
Я с трудом разлепил веки.
Сначала была муть. Размытые пятна, пляшущие тени. Потом проступили источники света. Желтого, дрожащего, тусклого. Вообще не похоже на ровное, мертвенное сияние больничных галогенок.
А больница — это единственное место, где я должен находиться. Если выжил после взрыва. Если не выжил, ситуация та же. Только вместо реанимации — морг. И там вряд ли со мной кто-то будет разговаривать.
Следом пришел запах. Ударил в ноздри концентрированной волной.
Нет, это точно не клиника. В больничке пахнет хлоркой, кварцеванием и стерильностью. Здесь воняло кровью, ядерным табаком-самосадом, немытыми мужскими телами и почему-то сырой, мокрой землей.
— Пить… — язык ворочался с трудом. Он распух, словно кусок мяса, который бросили в пыль и долго пинали ногами.
Надо мной склонилась тень. Я моргнул несколько раз, фокусируясь.
Женщина. Белый платок повязан низко, по самые брови. Лицо серое, землистое. Под глазами залегли темные круги. Ей могло быть двадцать, а могло быть и сорок. Медсестра, похоже. Или санитарка.
Она поднесла к моим губам жестяную кружку. Край оказался неровным, с острой зазубриной, которая царапнула губу.
— Пей, милок. Помаленьку. Глоточками. Не торопись.
Вода была теплой, отдавала тиной и ржавым железом. Но сейчас
