хотелось бы хамить взрослому человеку. Снова попытался подняться.
— Да лежи ты, леший! Не ровен час, кровь носом пойдет! — Медсестра подскочила, надавила на плечи, укладывая меня обратно.
— Зеркало! — рявкнул я.
В землянке повисла тишина. Все головы повернулись в мою сторону. По крайней мере те, которые могли повернуться. Парень, забинтованный как гусеничная куколка, продолжал метаться и переживать за Марусю.
Медсестра нахмурилась, тихо буркнула что-то типа «настырный дурак» и полезла в карман. Через секунду у меня под носом оказалось неровное женское зеркальце. С отбитым краем.
Я выхватил его. Поднес к лицу.
Из мутного отражения смотрел незнакомец. Молодой пацан. Года, может двадцать два. Двадцать три.
Острые скулы, впалые щеки, покрытые светлой щетиной. Волосы русые, слипшиеся от крови и грязи. Над правой бровью — огромная ссадина, замазанная зеленкой. Голова плотно обмотана бинтами.
Но глаза…
Глаза были моими. Это точно.
Взгляд майора Волкова — тяжелый, колючий, циничный — смотрелся на юном лице неизвестного парня немного жутковато.
Дзынь!
Зеркало выпало из моей руки. Неудачно. Соскользнуло с одеяла и ударилось о пол. Конечно, разбилось.
— Ну вот, — вздохнула медсестра, поднимая осколоки. — Это мне подарили. Один капитан. На память. Ну ладно, чего уж. К счастью, милок.
— К счастью, — механически повторил я, — К счастью…
В башке, как заевшая пластинка крутилась одна единственная мысль: «Да ну на хрен!»
Значит, Крестовский не псих. Вернее, не совсем псих. Что он там нес про точку бифуркации и пробой? Они все-таки смогли воссоздать фашистскую хреновину.
— Какой сейчас год? — я пялился в одну точку и, наверное, выглядел конкретно пристукнутым.
— Эх, милый… Хорошо тебя приложило… — медсестра покачала головой, — Нынче 1943…
— Июнь? — Кажется, Крестовский называл именно этот месяц.
— Верно. Пятое июня, — вместо медсестры ответил дядя Петя, — Тебе, может, лейтенант, и местоположение подсказать? Больно ты потерянный. А то глядишь, совсем ничего не вспомнится. Рядом Нижняя Моква. Село. Понял? Река Тускарь. Соображаешь? Под Курском.
За-ши-бись… Откинулся обратно на подушку. Состояние, и без того поганое, стало совсем гадким.
Это правда. Я нахожусь в прошлом. В теле какого-то сопляка из госбезопасности. В июне 1943 года, как и хотел долбанутый Крестовский. Только вместо информации, которую он очень рвался передать фашистам, в прошлое оправился майор уголовного розыска.
Я нервно хохотнул. Паники не было. Только пустота и холодная злость. Выходит, в 2025 году меня похоронят. А здесь…
Твою мать. Здесь тоже могут похоронить. Если своим поведением выдам… Кого? Попаданца из будущего в прошлое? Об этом даже заикаться нельзя. Сразу запишут в шпионы. Или в предатели. Не в психи. Просто решат, будто имитирую сумасшедшего, чтоб не идти на фронт.
В этот момент брезентовый полог, закрывавший вход, отодвинулся в сторону. Вошел офицер. Замер. Внимательно принялся изучать всех. Дядю Петю, Санька, медсестру и даже того парня в бинтах. В итоге остановился на мне.
Я тоже пялился на незнакомца. Мозг по привычке выхватывал и сортировал детали. Понадобились доли секунды, чтоб сделать выводы. Уверен, они правильные.
Мужик — майор. Сигнал вспыхнул в мозгу мгновенно. Сработала профессиональная память на погоны, въевшаяся в подкорку. Но не звание было главным. Главным был типаж. То, как он зашел, как смотрел, как держался.
Невысокий, подтянутый. Не то чтобы спортивный, скорее жилистый, собранный в тугой узел. Настоящая пружина. В любой момент готов ударить.
Форма — обычная армейская гимнастёрка защитного цвета, хорошего, плотного сукна. Сидит безупречно. Галифе. Сапоги.
И вроде бы ничего особенного. Любой другой приймет его за штабного вояку. Хрен там.
Погоны. Вот в чем загвоздка. Поле погон чистое. Никаких эмблем. Ни скрещённых винтовок, ни пушек, ни танков, ни медицинской змеи.
Офицер управления? Ок. Какого?
Фуражка — с малиновым кантом, кокарда блестит. Ремень с тяжелой латунной пряжкой аккуратно обхватывает талию. На правом боку — хищные прямоугольные контуры кобуры. Не болтается, не мешается — она будто приросла к телу. Так носить оружие могут только те, для кого пистолет — рабочий инструмент. Часть организма.
И ещё — лицо. Не жестокое, нет. Скорее, закрытое наглухо. Глаза внимательные. Смотрят оценивающе. Без тени любопытства или сочувствия. С абсолютной, ледяной фиксацией. Он уже всё прочёл, всё взвесил.
Подобный взгляд я видел у лучших коллег-профайлеров. У следаков из «убойного», которым приходилось иной раз быть покруче психологов, считывать каждый жест. Взгляд человека, который не верит словам. Ищет подтекст в интонации, ложь — в еле заметном дрожании рук, страх — в сузившихся зрачках.
Армейский майор из штаба фронта? Возможно. Но у штабных, даже самых строгих, в глазах часто живёт суета. Вечная озабоченность картами, приказами, сроками, эшелонами. Здесь же была спокойная, неспешная уверенность человека, чья власть измеряется не количеством звезд, а объёмом полномочий.
Мой внутренний радар, настроенный на распознавание «своих» и «чужих», тревожно завыл.
Это не тыловик. И не линейный офицер. Управление контрразведки. Сто процентов.
Смотрит майор конкретно на меня, значит ему нужен Соколов. Вопрос — зачем? И вот тут уже два варианта.
По идее, парня перевели в Управление СМЕРШ. Майор может быть тем, кто должен Соколова забрать из госпиталя. Это — первый вариант. Самый благополучный.
Второй — менее радостный. Соколов оказался единственным, кто выжил во время прилета. Все остальные погибли. Его в чем-то подозревают.
Майор, наконец, двинулся вперед. Ко мне.
— Очнулся, Соколов. — Он не спрашивал. Констатировал факт. — Это хорошо. Как самочувствие?
Я открыл рот, чтобы ответить, но меня опередили.
Из-за ширмы, отделявшей «палату» от операционной, выскочил врач. Маленький, сутулый старик с седой бородкой клинышком, в круглых очках. Вид у него был воинственный, но смешной. Похож на воробья, который защищает птенца от ястреба.
— Товарищ майор! — начал доктор сходу, нервно вытирая руки полотенцем. — Я же просил! Больной только пришел в сознание. У него тяжелая контузия, возможна гематома. Ему нужен полный покой. Его нельзя волновать.
— Ему нельзя здесь бока отлеживать, Марк Исаакович, — майор говорил спокойно, но непреклонно, — У меня приказ. Группа должна быть укомплектована до ноль-ноль часов. Соколов, — он кивнул в мою сторону, — Единственный, кто выжил из пополнения. Так что, забираю товарища лейтенанта.
Врач задохнулся от возмущения. Встал между майором и мной, раскинув руки.
— Вы не понимаете! Так нельзя! У него commotio cerebri! Сотрясение! Нарушение координации, тошнота, возможна ретроградная амнезия! Если вы его сейчас заберете, я за последствия не ручаюсь. Он у вас сознание потеряет, не добравшись до места назначения. Или вообще… Умрет!
Майор посмотрел на доктора. Спокойно, с легкой усталостью. Как на чудика, которого вроде бы обидеть не хочется, но слушать его бред — сил нет.
— Марк Исаакович,
