class="p">Шлепок, «Пошел!»; Шлепок, «Пошел!»; Шлепок, «Пошел!»
Быстро сокращающаяся шеренга людей исчезла из виду, когда бешено мчащийся самолет на высоте тысячи футов над землей извергнул свой человеческий груз в воздух. «Будто крабы из чрева кита». Когда крайний человек бросился в пространство, я выглянул из самолета и снова посмотрел на спускающихся парашютистов, чтобы убедиться, что никто не повис на самолете и не был утащен до смерти.
Убедившись, что все в порядке, я посмотрел на своего помощника в другом проеме, который делал то же самое. Он крикнул мне:
— Сзади чисто!
Я показал ему большой палец и ответил:
— Чисто! — затем указал на него пальцем и крикнул: — Пошел!
Он повернулся к люку, поколебался долю секунды, необходимую, чтобы занять хорошее положение на выходе, а затем скрылся из виду. Я быстро выглянул наружу и вниз, чтобы убедиться, что его парашют раскрылся над головой, взглянул на все еще горевший зеленый индикатор прыжка и вылетел за дверь на полный поток воздуха.
Сгруппированное положение тела. Ступни и колени прижаты друг к другу, руки сжимают концы запасного парашюта, голова опущена, подбородок прижат к груди, я начал счет.
«Одна тысяча! Две тысячи!» Сильный рывок за спину, когда парашют вышел из ранца. «Три тысячи!» Сопротивление вытянутого, но все еще нераскрытого парашюта действовало как воздушный тормоз, немедленно замедляя мое движение вперед, наклоняя мою спину к земле, и я наблюдал, как хвост самолета проплыл над носками моих ботинок.
«Четыре тысячи!» Парашют раскрылся. Ноги снова указывали на землю, я проверил купол. Выглядело хорошо. Никаких разрывов на зеленой ткани, все стропы на своих местах. «И после оглушительного шума внутри самолета, мир внезапно погружается в тишину».
Я схватился за ручки строп управления и опустил их до уровня своего шлема, быстро оглядываясь в поисках других парашютистов. «Ах, как много чистого воздуха». Я проверил направление дыма на площадке высадки, а затем отпустил парашют, чтобы также определить направление ветра здесь. Я позволил куполу развеваться по ветру; я был далеко от места сбора и хотел, чтобы парашют доставил меня как можно ближе.
В двухстах футах над землей я согнул колени, чтобы у моего рюкзака был пандус, с которого можно было бы соскользнуть. Я наклонился, потянул за быстросъемные язычки к рюкзаку и почувствовал, как он свободно падает, пока с рывком не достиг конца двадцатифутового фала. Высокие сосны Джорджии на краю площадки приземления лениво поднимались вверх, и когда я оказался на одном уровне с их вершинами, я развернулся куполом к ветру и приготовился приземлиться.
«Сдвинь винтовку так, чтобы она не была у тебя под мышкой, иначе она согнет ствол и вывихнет тебе плечо, когда ты свалишься на землю. Ноги слегка согнуты, ступни и колени вместе, локти перед лицом, руки на уровне верхней части шлема… и расслабься». Теперь земля понеслась навстречу с поразительной скоростью, рюкзак ударился об нее с глухим стуком. «Расслабься, расслабься, расслабься…»
На скорости двадцать два фута в секунду я совершил сотрясающий удар о землю. Подушечки ступней, икры, бока бедер, задница и задняя часть плеч соприкасаются с поверхностью в отработанной последовательности качения, которая распространяет энергию контролируемого удара по всей длине моего тела. Будто издалека, я услышал, глухой стук и звон снаряжения, когда мы с моим грузом завершили наш короткий полет и внезапную посадку. А потом все было кончено.
Все по-прежнему работает. И любая посадка с парашютом хороша, если вы можете встать и уйти. Я остановился передохнуть, освободился от ремней и побежал к куполу, чтобы загасить и убрать его прежде, чем порыв ветра сможет снова его наполнить. Я быстро засунул свой парашют в сумку, надел снаряжение и быстрым шагом отправился к своей роте.
Сегодня у нас было редкое и неожиданное угощение. После учений мы обычно маршировали по дороге двадцать миль от площадки высадки обратно в казармы. Но мы возвращались после долгого и трудного месяца в джунглях Панамы, и нам предстояло много работы по чистке и сдаче оружия и снаряжения, поэтому вместо этого полковник отвез нас в лагерь на грузовиках.
Четыре часа спустя все было учтено и возвращено на свои места. Строй замер по стойке смирно, первый сержант крикнул: «Разойдись! — и с громоподобным криком: «Йухуу!» — 158 человек из роты «Чарли», 1-го батальона рейнджеров, были отпущены на заслуженные трехдневные выходные.
Я наблюдал, как мой взвод немедленно распался на отдельных людей и небольшие группы приятелей, и уже собирался уходить, когда Гленн Моррелл, главный сержант-майор батальона, подозвал меня к себе.
— Сержант Хейни, я хочу, чтобы вы явились в комнату для совещаний батальона и встретились кое с кем, кто хотел бы с вами поговорить.
— Конечно, сержант-майор, — сказал я. — А кто это?
— Он мой старый друг, и я думаю, что то, что он хочет вам сказать, вас может заинтересовать, — ответил он с кривой улыбкой, которая обычно украшала его суровое лицо. — Он ждет вас прямо сейчас.
— Будет исполнено, сержант-майор! Уже в пути!
И, отдав честь, я быстро двинулся в направлении штаба батальона.
Я подумал о мире сержант-майора Моррелла. Практичный, но глубоко вдумчивый человек, он представляет собой очень редкое сочетание действия и интеллекта.
Моррелл пришел к нам в прошлом году после того, как Генри Каро, наш предыдущий сержант-майор, погиб во время прыжка с парашютом. С такой репутацией трудного места службы, какая была у нашего батальона, к нам не пришел бы никакой другой сержант-майор в армии. Когда Моррелл услышал, что ни один сержант-майор, имеющий квалификацию рейнджера, не согласится на подобное назначение, он вызвался добровольцем и в возрасте сорока двух лет поступил в школу рейнджеров, чтобы получить должность главного сержант-майора. Он был тверд, как клюв у дятла, и я его очень уважал. Если он хотел, чтобы я встретился с самим Вельзевулом, то я был уверен, что это только к лучшему.
Встреча в комнате для совещаний оказалась интервью, проводимым с целью привлечь меня к прохождению отбора для поступления на службу в новое подразделение, которое формировалась в Брэгге, и слухи о котором ходили в армии. Человек, с которым я разговаривал, оказался высоким и широкоплечим, с темными, тщательно зачесанными волосами, с пронзительными карими глазами и стальными нотками в голосе. Он был одет в гражданскую одежду, не назвал свое имя, и практически ничего не сообщил о своей организации. Как выяснилось позднее, это был сержант-майор Уильям «Кантри» Граймз — человек, отобранный полковником Беквитом
