– Наконец-то… – буркнула хозяйка, взглянув на мужчин. – Галлий, где ты его нашёл? – она гневно смерила Кедрика недовольным взором.
– Да здесь, рядом с домом… – признался тот.
– Ложись спать! – обратилась она к сыну и перехватила его у Галлия, дабы тот не упал.
– Не трогай меня… – возмутился юнец. – Я уже взрослый…
– Да-да, я это слышал: можешь пить пиво, трахать девок и махать мечом! – подтвердил Галлий. – Тебе надо поспать!
– И ты туда же… – обиженно произнёс Кедрик и повиновался матери. Та отвела его за занавеску и уложила на расстеленных волчьих шкурах.
Вскоре за занавеской послышалось размеренное сопение будущего воина.
– Есть хочешь? – поинтересовалась Пруденс у Галлия.
– Угу, живот подводит от голода…
Женщина взяла деревянную ложку с длинной резной ручкой, наложила просяной каши в глинную чашу и поставила её на стол.
– Ещё горячая, ешь аккуратнее… Не обожгись…
Галлий с аппетитом накинулся на кашу. Пруденс выждала, когда её мужчина насытится и спросила:
– Так ты присутствовал на тинге?
– Да… Ярл объявил поход на фризов и бургундов…
– Хм… – удивилась Пруденс. – И как же он намерен воевать? Фризы живут на западе, а бургунды на юге? Он что намерен разделить силы?
– Вероятно… – односложно ответил Галлий, доедая кашу. – Вроде как с данами хочет заключить союз…
– А-а-а… – протянула Пруденс, понимая, что войны не миновать и Кедрик непременно пожелает утвердиться, как воин и мужчина. – И что ты намерен делать?
Галлий пожал плечами: на самом деле он ещё не решил…
– Не знаю… Но захват богатых бургундских или фризских земель вдоль Рейна кажется мне весьма привлекательным.
– Значит, ты тоже собрался в поход? – напрямую спросила Пруденс, усаживаясь за стол напротив Галлия.
Тот оторвался от тарелки. Взгляды мужчины и женщины пересеклись…
– Я знаю, о чём ты думаешь… – сказал Галлий. – Кедрик ещё юнец, но ты не удержишь его дома подле себя. Война – это возможность проявить себя и разбогатеть.
– И погибнуть… – добавила Пруденс.
– Увы… Война – не увеселительная прогулка…
– Я боюсь за вас обоих… – призналась женщина.
Галлий невольно улыбнулся. Он смерил взором свою возлюбленную, несмотря на зрелый возраст и нелёгкую жизнь, она была ещё хороша собой: дородная, белокожая, с пышными рыжими волосами и голубыми глазами.
Галлий поднялся из-за стола и вплотную приблизился к ней. Пруденс, сидя на табурете, прильнула к мужчине. Тот невольно ощутил желание…
– Идём… Я хочу тебя… – прошептал Галлий.
Гертруда, до сего момента, безмолвно предававшаяся шитью, вышла из дома, решив подышать свежим воздухом.
…Насладившись другу другом, любовники в сладостной истоме раскинулись на волчьих шкурах. Рядом посапывал Кедрик. Гертруда, нагулявшись вволю, уже вернулась домой и легла спать прямо около очага, постелив на земляной пол старый отцовский плащ.
Галлий, прильнув к полной груди Пруденс, произнёс:
– Я тут подумал… Пожалуй, тоже пойду на войну… Добыча нам не помешает… Да и за Кедриком смогу приглядеть, а тот по неопытности и горячности полезет в самое пекло…
Пруденс крепко обняла Галлия, что тот утонул в её белоснежных прелестях.
– Я буду молиться за вас Одину… – пообещала она.
Дождавшись, когда Пруденс заснёт, Галлий поднялся с ложа. Он осторожно отодвинул занавеску и огляделся: в очаге ещё тлел огонь; Гертруда, укрывшись плащом, мирно спала. Он потихоньку оделся, вышел из дома и отправился на задний двор, где содержалась домашняя скотина. Ещё много лет назад, едва Галлий поселился у приветливой, в те времена молодой вдовы, он построил небольшую голубятню, а затем по случаю прикупил римских голубей. Птицы были хороши собой: белые, словно только что выпавший свежий снег, с чёрными, как бусины глазами и красными цепкими лапками. Все соседи Пруденс сбежались посмотреть на необычных птиц – саксы в те времена не видели римских голубей. Такая живность была для них в диковинку. Женщины и дети, привыкшие к курам, гусям и уткам, охали и ахали, восхищаясь красивыми птичками. Даже мужчины выказывали своё удивление:
– Странные птицы! Какой от них прок? А зажарить на костре их можно?
– Конечно! – с готовностью подтвердил Галлий. – У голубей вкусное мясо!
С тех пор в Сахен-Анхельте богатые саксы стали употреблять голубиное мясо в пищу. Однако, голубей для жарки Галлий продавал лишь для вида. У него было несколько специально обученных почтовых птиц. Он привязывал у их цепким лапкам донесения и отправлял в Кастра Ветеру, где их со всем тщанием прочитывал Иннокентий, советник короля, наполовину римлянин по происхождению. Именно он в своё время порекомендовал королю смышлёного Галлия, своего племянника.
…Галлий приблизился к небольшой голубятне, в которой содержались почтовые голуби. Соседи-саксы не подозревали об их истинном предназначении, даже Пруденс. Она вообще не вмешивалась в дела своего сожителя, разве что кормила необычных «питомцев» во время его отлучек по торговым делам. Кедрик и вовсе не проявлял интереса к голубям. Правда, Гертруда любила порой полюбоваться красивыми птичками.
Подле стояли две клетки с птицами, предназначенными для продажи. На днях за ними должен прийти слуга одного из местных аристократов. Галлий намеревался продать ему упитанных римских голубей за солидную сумму.
Голуби, увидев хозяина в предрассветной дымке, проснулись и заворковали.
– Ну что, мои хорошие… – тихо произнёс он. – Скоро вам свернут шеи, ощиплют и зажарят… Жаль губить такую красоту…
Галлий с сожалением взглянул на клетки, открыл низкую дверцу голубятни и, встав на четвереньки, заполз внутрь. Он тотчас упёрся головой в лестницу, ведшую наверх, где обитал десяток отменных глубей. Как говорил Галлий: он держал их отдельно в голубятне для размножения.
Однако Галлий не торопился подняться к своим питомцам. Он извлёк полоску тонкого пергамента, чернильницу и остро отточенную палочку для письма из специального тайника. Затем он зажёг припасённую свечу огнивом и начал писать донесение Иннокентию. Через некоторое время голубь взметнулся над домом Пруденс, он держал путь на Кастра Ветеру.
Глава 2
Иннокентий сидел за широким дубовым столом, заваленным бумагами. В последнее время ему всё больше приходилось заниматься государственными делами, потому как король предпочитал проводить время в объятиях своей наложницы Румелии.
Королева Зиглинда давно смирилась со своей участью, даже с тем, что её единственный сын Зигфрид отправился в Бургундию. И как женщина ещё не потерявшая интерес к жизни обратила свои взоры на Иннокентия. Советник же давно питал нежные чувства к королеве, но не смел надеяться на взаимность. Он догадывался, что её надменность, гордость, холодность и отработанный годами взор, подобный ледяному северному морю – лишь защита тонкой уязвимой души. Иннокентий не ошибся…
