о трупе, спрятанном в старинном склепе, о сломанном замке, об отсутствии каких-либо следов преступника и его жертвы, не забыв упомянуть и про Кольчу, и про красноречиво раздвинутые женские ноги; высказал несколько, как ему казалось дельных мыслей.
— На месте разбер-р-ремся, — раскатисто выговаривая «р», ответил Орлов, катая по-над скулами тугие желваки. Его нахмуренные брови дрожали. — Давненько у нас не было слышно об изнасилованиях. А тут сразу два в одном, и убийство, и… — Он крепко-накрепко сжал пальцы левой руки в твердый, словно свинчатка, кулак и коротко выбросил перед собой на уровне выпуклого заслона тугой груди. — Своими бы руками душил таких… мерзлотных людишек. Да какие они, к черту, людишки, — вдруг взъярился он. — Самые что ни есть отбросы, которым дорога в один конец… Лоб зеленкой намазал… и к стенке… Ну чего вы там как неживые! — прикрикнул он, оглянувшись на двух своих сотрудников, которые едва ли не вразвалочку шли от автобуса.
Оперативник Васек Федоров был человеком хотя и скромного роста, но зато обладал довольно ретивым неустрашимым характером. Малость располневший, находившийся уже в почтенном возрасте фотограф Капитоныч был неповоротлив, отчего выглядел довольно солидно. В одной руке он нес увесистый саквояж с фотокамерой, в другой — неудобный штатив для камеры. Гладкая лысина Капитоныча блестела от пота.
— Да шевелите же вы ногами за ради бога!
И вдруг Клим расхохотался. Он смеялся так, что у него выступили слезы. Через минуту он вытер глаза рукавом защитной гимнастерки, внезапно перестав смеяться, как будто себя оборвал.
— Нервы ни к черту. — Он сокрушенно махнул рукой.
Журавлев сразу догадался, над чем он смеялся, и невольная улыбка тоже тронула его по-юношески пухлые губы. Причина была в обуви оперативников. Мелкорослый Васек носил сапоги большого размера, и их просторные голенища болтались. Капитоныч же не расставался со своими пижонскими коричневыми туфлями со стоптанными подметками, которые держались на честном слове.
За спинами Федорова и Капитоныча маячила согбенная фигура судмедэксперта Емельяна Самойлова. В уголовном розыске он был человек новый и еще не привык к вольным отношениям между оперативниками, которые за годы совместной работы сроднились в силу своей нелегкой профессии душами. А души, как известно, у каждого человека бывают разные: кто-то таит в себе какие-то вещи, как бы ему ни было больно и одиноко, у кого-то, наоборот, душа нараспашку. Но в тесном коллективе Орлова что-либо утаить от товарищей было невозможно, здесь каждый знал, что творится на душе у его коллеги. Так что известная пословица о том, что чужая душа потемки, в коллективе майора Клима Орлова не действовала.
Самойлов торопился, запинаясь тяжелыми башмаками с облезлыми носами о низкорослую мураву, переплетенную не хуже паутины. Фанерный чемоданчик, в котором судмедэксперт хранил необходимые для своей работы инструменты, он бережно прижимал двумя руками к груди, боясь ненароком выронить. Из-за основательно вытертого дерматина этот чемоданчик выглядел как бесхозная вещь, неизвестно где им подобранная. Серая тень от шляпы обрезала его снулое вытянутое лицо наискось. Старенькие очки держались на кончике острого носа с помощью резинки от мужских семейных трусов.
Судя по тому, что Самойлов носил гражданский пиджак на несколько размеров больше его тщедушной фигуры, мешковато обвисавший на его узких покатых плечах, а в придачу еще мятые, топорщившиеся спереди на причинном месте просторные брюки, он мало уделял внимания своей одежде. Одним словом, имел вид человека унылого, которому претили любые шутки, лишенного каких-либо радостей в жизни.
И тем не менее Клим, когда увидел его в первый раз в отделе, тотчас подмигнул товарищам и сказал:
— Наш человек.
И он не ошибся. Судмедэксперт был настоящий дока в своей профессии. К нему обращались уважительно: Емельян Тимофеевич.
Самойлов подошел, близоруко щуря глаза за блестевшими на солнце стеклами очков на Орлова, осуждающе покачал головой, давая понять, что его хохот был совсем не к месту.
— Емельян Тимофеевич, не обращайте внимания, издержки профессии, — ничуть не смутившись, ответил на его взгляд Клим. — Давай, Илья Иванович, веди нас к своему склепу.
С невероятным шумом — так, что все поглядели в ту сторону, — Ваня Заболотнов захлопнул дверь красно-голубого автобуса, на борту которого сохранялась еще не совсем выцветшая, с отстающей местами от жести краской надпись «Милиция». Водитель вытер тылом ладони влажный лоб и, виновато поглядывая из-под насупленных бровей на товарищей, размашисто зашагал к ним.
По уже протоптанной тропинке Журавлев повел оперативную группу к месту преступления. Он слышал, как за спиной приглушенно матерился Орлов, чертыхался Васек Федоров, что-то бурчал себе под нос Капитоныч, даже Заболотников громко сопел, путаясь сапогами в высокой траве, и лишь один Самойлов сохранял невозмутимое спокойствие и за всю дорогу не проронил ни слова.
— Вот он склеп… буржуя Тетикова, — сказал Журавлев, на удивление быстро добравшись до места. — Замок висит для отвода глаз, — пояснил он, видя, с каким изумлением все воззрились на амбарный замок и на кованую массивную дверь.
Орлов бесцеремонно отодвинул Илью рукой, подошел к склепу. Вынув из кармана широких галифе носовой платок, обернул им дужку, аккуратно вынул ржавый замок из пробоя, протянул Федорову.
— Передадим дактилоскопистам, может, эти мудреные ребята смогут на нем пальчики обнаружить. Хотя что-то мне подсказывает, что труд этот напрасный. Тут одной ржавчины килограмма на три. Ну да ладно… Посмотрим, что там в ларчике.
Стали открывать кованые половины двустворчатой двери. Ржавые петли скрипели жутко и протяжно, словно громоздкие двери не желали пускать людей внутрь, к тому, что за ними спрятано. Можно было, конечно, только приоткрыть их, как сделал неизвестный преступник, но Орлов навалился крепким плечом, и двери распахнулись настежь. В ноздри оперативникам ударил зловонный дух вековой пыли, сырости, плесени нежилого помещения, смешанный с чуть внятным запахом чего-то близкого и знакомого. Это оказался запах веток бузины, которыми была укрыта жертва.
При жизни женщина была довольно красива; даже сейчас ее бледное с просинью лицо, уже отмеченное тленом, сохраняло некоторую долю былой красоты. Остекленевшие глаза, обведенные дешевой тушью, смотрели перед собой пустым взором, словно женщина уже свыклась с тем, что через секунду умрет. Но в ее тусклых бледно-голубых глазах все-таки осталось навечно заметное страдание, боль и отчаяние, что все так вот нелепо произошло.
— Судя по трупным пятнам на мягких участках рук, бедер и живота, смерть наступила около полутора суток назад, — стал говорить Самойлов, с пристальным вниманием осматривая труп, едва ли не касаясь его своим крючковатым носом, как делают все люди, страдающие близорукостью. — На верхней губе фиолетовый потек, на нижней — ранка от укуса, уголки губ с левой стороны порваны. По всему
