она была прихожанкой местной церкви. А вот если она приходила к кому-то на могилу, или шла через кладбище домой, или возвращалась откуда-то, нам придется сильно напрячь серое вещество, чтобы выстроить версию, как в наикратчайший срок определить ее фамилию, имя, отчество, место проживания. А сейчас грузим труп в автобус и везем к церкви. Пускай богомольные старушки да и сам поп-расстрига посмотрят на ее личность. Вдруг опознают. Чем черт не шутит.
Вернулся Заболотнов, держа под мышкой свернутый кусок брезента.
— Вот, — сказал он, часто дыша, и на его багровом от бега лице появилась виноватая улыбка, он ждал похвалы.
— Давно бы так, — не стал в этот раз огорчать его Орлов и мотнул головой вбок. — Пошли.
Несмотря на то что все это время двери в склепе были распахнуты настежь, запах не выветрился, внутри все так же устойчиво пахло тленом и сырой землей. Расстелив брезент рядом с окоченевшим трупом, оперативники, все бывшие фронтовики, осторожно, но без лишних церемоний перенесли на него мертвое тело женщины. Взяв брезент с четырех концов за углы, Федоров, Орлов, Журавлев и Заболотнов в стесненных условиях заросшего растительностью кладбища, заставленного плотными рядами памятников, оград, крестов и могил, донесли труп до автобуса и погрузили в салон через широкую заднюю дверь.
— Теперь куда? — спросил чуть повеселевшим голосом Заболотнов. — В морг?
— Бери выше, — ухмыльнулся Орлов, донельзя довольный тем, что опять подловил доверчивого водителя, который отсутствовал в те минуты, когда он высказывал свои мысли по поводу опознания. — В церковь. На отпевание.
— Товарищ майор, я вот никак не могу понять, когда вы шутите, а когда говорите правду, — с обидой выговорил ему Заболотнов.
— А кто сказал, что я шучу? — беззлобно хохотнул Клим. — Это вполне серьезно.
Заболотнов со вздохом нажал педаль стартера, автобус судорожно затрясся, заскрипел, выпустил клубы сизо-черного дыма и наконец тронулся с места.
* * *
Церковь находилась в конце центральной аллеи. От главного входа к ней вела некогда вымощенная серым камнем широкая дорога. В стародавние времена, должно быть, это обстоятельство подразумевало то, что зажиточные господа к церкви могли прибывать на личной карете или в крайнем случае на извозчике. В отличие от господ, которые берегли ноги для приятных пеших прогулок по парку, простолюдины добирались сюда пешком. Но и тогда им дозволялось идти в своих растоптанных лаптях по пыльной обочине, ломая шапку перед каждым поравнявшимся с ними на рысаке «толстомордым упырем».
Нынче же аллея густо заросла чертополохом, лопухами, крапивой и другими неприхотливыми травами. Правда, судя по тому, что узкая полоска была тщательно ухожена, кто-то все-таки за дорогой приглядывал. Оно и неудивительно: прихожанами в основном были древние, выжившие из ума старушки, которые хотя и продолжали крепко верить в своего Бога, все же вряд ли бы поперлись через бурьян выше себя ростом.
Церковь была единственным богоугодным заведением в этом отдаленном районе. Срубленная из толстых бревен еще в XVII веке, она за более чем два столетия грузно осела в землю и выглядела теперь как небольшая часовня с православным крестом на маковке в виде луковицы. Приземистая, с черными потрескавшимися стенами, под сводами тесно окружавших ее деревьев церковь смотрелась мрачно и пугающе. Все эти годы после революции она была закрыта, стояла с наглухо забитыми крест-накрест досками окнами, узкими, как бойницы. И лишь в 43-м году, когда товарищ Сталин встретился в Кремле с иерархами Православной церкви и была официально образована Русская Православная Церковь, здесь разрешили вести службы, не забывая молиться за победу русского оружия.
— Заболотнов, тормози, — рыкнул Орлов, видя, что тот намеревается въехать в тесное пространство между чугунными оградами. — Ничего, не развалятся, подойдут. А то небось уже ноги затекли от долгого моления. Пора им и размяться.
Водитель с облегчением выдохнул. Пока сюда добирались, он тысячу раз успел мысленно обругать Орлова, переживая, что пострадает обшивка от раскоряченных толстых сучков или наедет колесом на какой-нибудь металлический шкворень, который в траве разглядеть при всем желании невозможно.
— Кур воровал? — с ехидцей поинтересовался Орлов, заметив, как подрагивают пальцы у Заболотнова, когда он распахивал перед ним дверь. И, не дождавшись ответа, впрочем, в нем и не нуждаясь, неожиданно одобрительно похлопал его по плечу, прежде чем покинуть салон: — Все же ты ас от Бога… Ваня. Что б мы без тебя делали.
Они с Журавлевым прошли к церкви. Неподалеку от входа в ограде высились холмики заросших лебедой могил. Здесь были похоронены какие-то важные попы, судя по их фотографиям на медальонах. Там они сидели с суровыми лицами, с окладистыми седыми и черными бородами, выставив на обозрение свою грудь, где посреди иконостаса еще царских орденов висел массивный серебряный крест. Высокое положение пастырей, их ученость и особую стать подтверждали также дорогущие очки в металлической оправе.
Как Журавлев и предвидел, Орлов молча не смог пройти мимо таких колоритных религиозных личностей.
— Ты смотри, как вырядились. Людей облапошивают, а им за это еще и ордена дают, — сказал он неприязненно. — В который раз убеждаюсь, религия — обман народа. Верное слово.
Они ступили на паперть, вошли в притвор. Под каблуками сапог скрипели рассохшиеся старые доски пола. В церкви только что закончилась служба, остро пахло ладаном, плавленым воском, сизый смог от свечей перистыми облаками висел посреди зала. Потянувшиеся было к выходу несколько присутствующих на службе богомольных старушек, увидев перед собой входивших милиционеров, застыли, испуганно уставившись на двух рослых мужиков. Опасливо косясь на висевшую сбоку кобуру с пистолем на ремне у Журавлева, одна из старушек поспешно осенила себя крестом.
— Здравствуйте, божьи одуванчики, — поприветствовал их Орлов, проявив к пожилым прихожанкам немыслимую для него душевную теплоту, всем своим видом давая понять, что человек он доброжелательный и бояться его не стоит.
— И тебе не хворать, добрый человек.
Старушки поклонились ему в пояс, и лишь одна, очевидно самая сварливая, негодующе сверкнула в его сторону глазами. Обойдя прихожанок, Орлов направился к попу, отцу Гавриилу, старому и немощному с виду старику, обросшему седыми космами и белой лопатообразной бородой. Тот тоже не ожидал увидеть в церкви милиционеров и растерянно мигал маленькими слезящимися глазами, не сводя зачарованного взгляда с подходившего к нему чернявого офицера в звании майора.
— Что будет вам угодно? — наконец спросил он слегка взволнованным голосом, взяв себя в руки.
— Отец… — начал было Орлов и осекся, должно быть не зная, как к нему обращаться, чтобы, с одной стороны, не обидеть, с другой стороны, расположить к себе.
— Гавриил… Отец Гавриил, — подсказал священник.
— Отец, — уже более уверенно продолжил Клим, проигнорировав его подсказку, —
