я знал, что вы воры, — крикнул Ру в класс. Раздались смешки. Мальчик в черном свитере свирепо засопел носом.
Дальше на восток карта была уже совсем не узнаваемой. В том месте, где сейчас сходились границы четырех земель, в том числе поместий Пруст и Остин пурпуром был нарисован косой ромб с жирной точкой усадьбы на северо-западе. В центре значилось уже совсем невероятное – Ферма Кларк. Сверху карты значилось «Нулевой год».
Мы замерли, глядя друг на друга. Насколько было известно, никто и никогда из трех учителей школы не преподавал историю ранее начала основания Конфедерации ферм. Все, что было ранее, мало волновало любого из жителей поместий, особенно в минутных промежутках между вспашкой земли и ремонтом техники и построек. И уж точно этого не преподавали в старшем классе, где большая часть уроков была посвящена землеведению, замерам и архитектуре. К тому же, за окном благополучно шел сорок девятый год Б.О.
— Марк, ты понимаешь, что мы нашли? Подержи, я должен перерисовать это в нашу Тетрадку Тайн. А потом, обсудим находку еще раз. Хочу тебе сказать, как есть, Марк — если это окажется правдой, то все наши тайны и секреты, которые мы накопали для Клуба окажутся ерундой по сравнению с этим.
Я вздрогнул, вспомнив свет масляной лампы и узкий коридор. Отец и дядя Виктор заносили через скрипучую дверь раненого стражника, придерживая ее ногами. Мама держала лампу, я стоял на лестнице, а Ру, оставшийся на ночевку для пересказа полюбившихся страшных историй, прятался у меня за спиной. Никто не произносил ни звука, но жуткий громкий шорох наполнял дом, в нем ощущалась опасность. Стражника положили на стол, его нога была похожа на плохо прокрученный на фарш кусок мяса. Тогда и появилась Тетрадь.
Хотя, в чем-то Ру был прав. Жуткое и тайное – не одно и тоже. И тайна определенно выигрывала. Если ферма Кларк и существовала, располагалась она на тех землях, которые сейчас принадлежали целым четырем семьям. Невозможно было предположить, что в какой-то миг исчезло целое (судя по карте немаленькое) семейство, ни оставив после себя ничего, кроме пурпурного ромба на старой карте учителя. Семьи всегда казались мне чем-то незыблемым и вечным, и даже собственная маленькая семья, в которой кроме меня самого больше не было детей, представлялась ему вековым монолитом, богатства которого должны сохраняться и множиться в тех же границах. И вдруг оказалось, что фамилия может просто исчезнуть, а земля быть разделенной между соседями…
— Стой, а что, если это просто выдумка Гримма?
Ру пожал плечами. Эта мысль казалась ему еще более нелепой. Учитель был очень занятым человеком и даже как все работал на земле в свободное от занятий время.
— Марк, подумай, прежде чем говорить! Это пропавшая ферма. Это находка на миллион!
Ру не знал, что такое миллион, но всегда так говорил, вероятно, услышал новое слово от взрослых. Он аккуратно закрыл цветные карты и разровнял все предметы на столе учителя Гримма.
— И если она существовала в самом деле, то ее дом должен находиться…
— Здесь! – я ткнул пером в серую карту над доской. Предательский потек заскользил по желтоватой бумаге. Через несколько минут в дверях появится Гримм и почему-то сразу посмотрит на стол, на забытую папку, а затем на карту над доской.
А потом я буду разглядывать жука, ползущего по очкам учителя, пока не услышу голос Ру за окном.
***
Вечер дышал зноем и пылью. Я и Ру все дальше убегали от школы. Свобода должна была казаться радостной и яркой, но я все еще переживал и за не отбытое наказание, и за испорченную карту учителя, но больше всего за невыполненное обещание помочь отцу с ремонтом крыши после школьных уроков. Ру не очень беспокоился о таких мелочах.
За городским амбаром, между стеной и забором фермы уже толпилось четверо ребят. Один из них в желтых шортах тряс в сложенных ладонях глясы – неизменную валюту всех мальчишек западных и восточных ферм. К его воротнику был прикреплен крупный кусочек стекла синего цвета почти треугольной формы – счастливый гляс и одновременно символ чемпиона. Только лидеры недели имели право носить любимые глясы на одежде, торопливо прикрывая их рукой при приближении старших. Остальные же прятали свои игровые стекла и делали вид, что играли в нижний футбол после школы, пока один из лидеров не объявит место и время игры.
— Долго ходишь Ру. Глянь и Марка с собой притащил. Он все равно не играет.
— Я ненадолго, — сказал я.
Парнишка в шортах смерил меня оценивающим взглядом. Перед ним лежала кучка глясов – небольших цветных стеклышек. Ценились глясы отшлифованные, которые уже не могли порезать пальцы. Раньше их – еще острые осколки – пытались закапывать в песок на берегу озера, чтобы вода сточила острые края. Но это было очень рискованно – большая часть пропадала на дне навсегда, другие же могли достаться любителям погулять по берегу в свободное время. К тому же, как оказалось, шлифовка глясов водой – более длительный процесс, чем думали десятилетние мальчишки. Потому сейчас глясы шлифовали вручную плоскими камнями, раня руки и предвкушая зависть одноклассников. Говорили, что однажды Младший Пруст соорудил у себя в сарае целую шлифовальную машину – вращающуюся канистру с речным песком и поставил производство глясов на поток, пока отец не добрался до него и машины. Конечно, это было не более чем легендой, по крайней мере, я сомневался в эффективности подобного изобретения, а вот большинство его сверстников охотно верили и завидовали сообразительности Младшего Пруста.
И все же самые ценные были глясы отшлифованные водой. Их иногда находили на берегу, неизвестно когда и кем брошенные в воду, может десяток лет назад, а может и просто случайно оказавшиеся в озере. Они передавались от старших братьев младшим и хранились в специальном мешочке на поясе, где взрослые хранят медные и бронзовые монеты. У меня их никогда не было, как не было и старших братьев.
Ру присел на корточки перед остальными и выложил на землю свои сокровища – четыре цветных стеклышка. Одно никуда не годилось – его угол был все еще острым —видимо Ру не очень усердно отнесся к работе.
— Ру ставит три! – объявил парень в шортах.
— Ничего подобного! Два. Потом еще два.
Они начали странную сложную игру, в которой поставленные глясы отдавались арбитру. Тот тряс их и бросал на землю. Владелец ближайшего к ноге
