готово к бегству, хотя бежать было некуда.
Голова закружилась, мир качнулся. Виктория зажмурилась, вцепившись в матрас, ожидая, пока комната перестанет вращаться. Сердце быстро колотилось, в висках пульсировала тупая боль.
Память возвращалась по частям, как обрывки тумана, сгущающиеся в нечто осязаемое.
Бал.
Курительная комната. Дверь, приоткрытая на дюйм. Смех. Голоса. Слова, которые она не должна была слышать.
Его лицо, когда он вышел и увидел ее стоящей у двери.
Карета.
Темнота, тесное пространство, запах его одеколона — кедр и бергамот, запах, который когда-то казался приятным, а теперь вызывал тошноту.
Виктория сидела, вжавшись в угол сиденья, стиснув руки в кулаки. Взмокшие подмышки, холодный пот под корсетом, под слоями шелка и кринолина. Она чувствовала запах собственного страха.
Ричард сидел напротив, смотрел в окно и молчал. Минуту. Две.
Затем спросил:
— Бал был утомительным, не так ли, дорогая?
Виктория поспешно кивнула.
— Да. Я... мне стало дурно от духоты.
Пауза. Он смотрел в окно, и она не могла разглядеть его лица в темноте.
— Как долго ты стояла в холле, Виктория?
Она вздрогнула. Сердце ухнуло вниз.
— Что?
— Простой вопрос. — Он повернулся к ней, и в полумраке были видны только блики света на его лице, когда карета проезжала мимо фонаря. — Когда именно ты вышла из дамской гостиной?
— Я... Мне стало дурно, я искала выход на террасу, свежий воздух...
Голос предательски дрожал. Она слышала это сама, и он тоже слышал.
— Не лги мне, Виктория.
Фонарь на мгновение осветил его лицо. Спокойное. Абсолютно спокойное. И от этого спокойствия по спине пробежал холодок.
— Я видел твои глаза, когда вышел. Ты слышала. Не отрицай.
Он наклонился вперед, чуть ближе.
— Что именно ты слышала?
Виктория попыталась отодвинуться, но уперлась спиной в обивку сиденья. Отступать было некуда.
— Я не... Я искала...
— Отвечай на вопрос.
Его рука легла на ее запястье поверх перчатки. Не сжала сразу — просто легла, настойчиво, тяжело.
— Я больше не буду повторять. Что. Ты. Слышала?
Пальцы начали сжиматься. Медленно, неумолимо.
— Ричард, пожалуйста...
— Что ты слышала?
Сильнее. В запястье вспыхнула боль.
— О... о военной кампании, — выдохнула она. — О... о женщинах и детях… Но я не хотела подслушивать, это было случайно, я просто...
Он отпустил ее руку. Резко, как будто обжегся. Откинулся на спинку сиденья, отвернулся к окну.
Тишина. Только стук колес по брусчатке. Смех пьяных матросов на набережной. Скрип рессор.
Молчание длилось вечность. Или минуту. Виктория не знала.
Затем он заговорил. Голос назидательный, ровный:
— Виктория, ты — женщина.
Пауза.
— Ты не можешь понять определенные... потребности.
Он все еще смотрел в окно, его профиль был резким в свете проплывающих фонарей.
— Война — не бальный зал. Там действуют другие законы. Законы силы. Законы выживания.
— Ричард...
— Не перебивай меня.
Тон остался спокойным, но что-то в нем заставило ее сжаться и замолчать.
— Китайцы это не люди в нашем понимании. Язычники без души. Они живут как звери, умирают как звери.Их жизнь ничего не стоит даже для них самих.
Виктория молчала, вжавшись в угол.
— Империя несет цивилизацию в эти дикие земли. Свет просвещения. Порядок. Христианство. Закон. Но иногда это требует... твердости. Решительности.
Он наконец повернулся к ней.
— То, что ты слышала сегодня — мужской разговор. О мужских делах. Это не для женских ушей. Ты не должна была слушать. И уж точно не должна была...
Он остановился, изучая ее лицо.
— ...выглядеть так, будто осуждаешь меня.
— Я не...
— Твое лицо. Твои глаза. Все видели. Полковник Стивенс, сэр Пембертон. Все видели, как ты стояла там, бледная как мертвец, с видом оскорбленной добродетели.
Виктория не хотела смущать его перед офицерами. Действительно не хотела. Но неужели он не понимает, ЧТО она услышала?
— Но... женщины… дети? — пролепетала она.
Челюсть Ричарда напряглась. Секунда. Две.
— Ты не понимаешь? — его голос стал тише, но это было затишье перед грозой. — Ты ОСУЖДАЕШЬ меня?
Он наклонился вперед, и она отшатнулась.
— Ты, моя жена, которую я вытащил из нищеты, осмеливаешься осуждать офицера королевы? Ты забыла, кем была? Дочерью банкрота с пустыми карманами. Никем. Я сделал тебя кем-то. Миссис Кэрроу. Женой капитана.
— Ричард, прошу, я не...
— Я дал тебе положение. Имя. Дом. А ты смеешь судить меня за то, что я служу Империи?
Карета резко остановилась. Они приехали.
Ричард распахнул дверь, вышел, протянул руку — показная галантность для кучера, который наверняка на них смотрел. Виктория взяла его руку. Холодная. Жесткая. Пальцы сомкнулись на ее ладони.
Она вышла, ноги едва держали. Он придерживал ее под локоть, ведя к крыльцу, и со стороны это выглядело заботой.
У самых дверей он наклонился к ее уху. Дыхание обожгло щеку.
— Поднимайся в спальню. Переоденься. И жди меня.
Пауза.
— Мы продолжим этот разговор.
* * *
Лестница тянулась бесконечно. Шестнадцать ступеней — Виктория знала точно, считала их почти каждый день — но сегодня казалось, что их больше, намного больше.
Внизу Ричард что-то говорил дворецкому, голос вежливый, ровный. Ван Лао отвечал на ломаном английском, затем хлопнула дверь столовой.
Спальня. Лампа горела, кровать была аккуратно расправлена служанкой. Белые простыни, белоснежные подушки. Все безупречно.
Виктория стояла посреди комнаты, не зная, что делать.
Переодеться. Он сказал переодеться.
Пальцы дрожали, когда она стягивала перчатки. Левая. Правая. На запястьях, возле пожелтевших синяков уже проступали красные отметины — там, где он держал в карете.
Серьги. Жемчужные, подарок его матери перед свадьбой. Она сняла их, положила на туалетный столик.
Ожерелье. Застежка не поддавалась, пальцы не слушались.
Платье. Виктория потянулась к крючкам на спине, но достала только до первых трех. Обычно помогала Ли Мэй, но сейчас... Нет. Не сейчас. Не хотелось, чтобы служанка видела — видела дрожащие руки, бледное лицо, страх, который невозможно было спрятать.
Виктория изогнулась, дотянулась до следующего крючка, потом еще одного. Плечи заныли от неудобной позы, но она продолжала, торопливо, неловко расстегивая один за другим. Наконец платье ослабло, и она стянула его через голову, бросила на стул.
Корсет. Шнуровка сзади тоже не поддавалась легко — пальцы скользили, путались, узел не развязывался. Виктория резко дернула, и шнурок наконец поддался. Она ослабила петли одну за другой, стянула корсет вниз, и когда он упал на пол, вдохнула полной грудью впервые за весь вечер.
Волосы. Виктория потянулась к
